Краснота.

Краснота гнева. Краснота поверхностной, постыдной боли. Краснота крови, заливающей глаза.

Голоса.

Голоса братьев и врагов. Тех, кто сражался с ним плечом к плечу, и тех, кто желал его смерти.

— Черногривый?

— Брат?

— Поднимите его.

— Не стрелять!

— Только скажи, Убийца. Мы их на кусочки порежем. — Этот проступок не будет забыт.

— И не будет прощен.

— Проклятье, да поднимите же его!

— Кровь за кровь!

— Не стрелять, говорят вам!

— Не стрелять! Если они не выстрелят первыми!

Рагнар, погруженный в какофонию переругивающихся голосов, постепенно приходил в себя.

— Вот и все, — сказал он, обращаясь к собравшимся вокруг него космодесантникам из двух орденов.

Обе стороны замолчали. Воины стояли друг напротив друга в транспортном ангаре «Вергельта».

Здесь были Темные Ангелы, шестьдесят один воин. Покрытые следами недавних боев доспехи отливали темно-зеленым цветом дремучих лесов их уничтоженной родины. Они выстроились ровными рядами, отряд за отрядом, каждый со своей символикой. Знаменосцы гордо сжимали древки знамен. Светлые робы и стихари также несли на себе следы сражений: прожженные насквозь во многих местах и покрытые пятнами засохшей крови. Каждый из сынов Льва поднял свое оружие и направил его на Рагнара.

А за его спиной стояли братья-Волки. Тридцать бойцов, ходивших под его стягом и подчинявшихся ему с тех пор, как ярл Берек назвал Рагнара вожаком в кампании на окраинах Мальстрима.

— Возьми «Вергельт», — приказал волчий лорд много месяцев назад, когда они беседовали на борту его флагмана, «Хольмганга». Я дам тебе треть своей роты. Возвращайся с победой, Черногривый.

И они победили. С трудом, честно, несмотря на холодное безразличие союзников — Темных Ангелов.

А теперь случилось кое-что. Цепные мечи работали вхолостую, зажатые в опущенных руках, но все были готовы напасть в любой момент. Рагнар посмотрел на лежащее у ног тело. Павший воин роты. Безголовый труп. Голова Темного Ангела, все еще в шлеме, лежала на палубе в нескольких десятках метров.

Морозный Клык мягко урчал на минимальных оборотах. С зубьев оружия стекала кровь.

— Вот и все… — повторил Рагнар, — дуэль окончена.

Ответом на это заявление была гробовая тишина. Все замерло. Даже сервиторы, обслуживающие челноки Темных Ангелов, смотрели и не шевелились.

Пропущенный удар пропорол щеку до кости и срезал клочок кожи с лица, но кровь уже сворачивалась в спертом, фильтруемом воздухе ангара. Незначительность раны только усугубляла ситуацию. Командиру Волков потребовались все силы, чтобы скрыть минутную слабость от накативших на него злобы и стыда.

Рагнар жестом указал на труп.

— Заберите своего мертвеца, — обратился он к строю Темных Ангелов, — и убирайтесь с нашего корабля.

Шестеро космодесантников вышли вперед. Четверо с безмолвным почтением подняли тело и понесли его куда-то за спины боевых братьев. Еще один подобрал отрубленную голову так бережно, как если бы она была святыней. У Темных Ангелов не было капитана — он пал в бою много недель назад, оставив командование Четвертой ротой ротному чемпиону. Теперь они снова лишились предводителя.

Один из десантников приблизился к Рагнару и встал напротив, в то время как другие занимались телом павшего. Воин не носил шлема. Лицо с резкими чертами не отражало ничего, кроме холодного спокойствия. Судя по геральдике, это был всего лишь сержант, но на броне можно было разглядеть изображения лавровых венков и стилизованных болтерных гильз — награды за доблесть в бою и меткую стрельбу.

— Этот проступок нельзя оставлять безнаказанным, — произнес он.

— Чего ты хочешь от меня? Извинений? — Боль в лице быстро стихала благодаря способности к регенерации и порции обезболивающих, впрыснутой системами брони. — Ваш боец мертв. Если бы у него хватило сноровки, то был бы жив. Вот так, Темный Ангел.

Космодесантник кивнул, скорее задумчиво, чем в знак согласия.

— Дуэль была до первой крови, — сказал он с холодной, злобной уверенностью.

— Какая разница? Она закончилась.

— Верно, — согласился сержант, — и ты проиграл, командир Черногривый.

Из нестройных рядов Космических Волков посыпались усмешки и угрозы, но Темный Ангел и бровью не повел. Он кивком указал на рану на лице Рагнара: из-под свисающего клочка кожи текла кровь.

— Дуэль была до первой крови, — повторил сержант, — и она была твоей.

Рагнар оглянулся на свою стаю, заливающуюся смехом и осыпающую издевками космодесантников в зеленой броне. Темные Ангелы, напротив, стояли молча, демонстрируя совершенное безразличие к примитивным оскорблениям.

— Послушай, — сказал Рагнар, понизив голос почти до умоляющего шепота, — я сожалею о смерти вашего чемпиона. Правда. Но отступи, сержант, чтобы эта и без того нелицеприятная сцена не превратилась во что-то еще более грязное.

— Нет, Волчий Гвардеец.

— Ты совсем не хочешь прислушаться к голосу разума? Мы сражались и выиграли войну вместе, кузен. С честью! А теперь уходите, чтобы мы не пятнали эту честь новым кровопролитием и тем, о чем будем жалеть.

Сержант стоял, держа шлем под мышкой, словно на параде, и впервые за все время с момента прибытия на «Вергельт» на лице рыцаря отразились эмоции. Его губы изогнулись, но не в хищном оскале, как у Волков, а в обычной человеческой гримасе презрения.

— Думаешь, мы боимся ваших клинков? У тебя нет права просить милости после того, что ты сделал. За преступления нужно платить. Кровью за кровь. Такова традиция.

— Вы… хотите драться с нами?

— Мои желания не имеют значения, Волчий Гвардеец. Я здесь вообще ни при чем. Это ты проиграл дуэль и подло убил победившего. Ты нарушил единственную традицию, которая напоминает нам об узах братства, когда-то существовавших между нашими орденами. Ты утратил контроль, словно какой-то необстрелянный новичок, испортив ритуал примархов вероломным убийством.

— Следи за словами, Темный Ангел, — прошипел Рагнар, — я вырезал языки и за меньшие оскорбления.

— Верю, — отвращение сержанта теперь читалось и в глазах, добавляя суровому взгляду воина блеск снисхождения, — но кровь требует крови, командир Черногривый.

Ярость Рагнара исчезла. Он с трудом заставил себя не рассмеяться в лицо собеседнику, даже несмотря на серьезность ситуации и тяжесть совершенного греха, мертвым грузом лежавшего на сердце.

— Ты угрожаешь нам на борту нашего же корабля? Кости Всеотца, Темный Ангел, мои люди порвут вас в клочья. Они уже хотят оборвать ваши жизни. Забирай свои угрозы и уходи, покуда можешь. Я не смогу больше гарантировать вам безопасность.

— Это не угрозы, — покачал головой сержант. — Это ты бросаешься словами, что может быть неразумно, так как мы пока что превосходим вас вдвое. Ты нарушил правила Дуэллум Гонестас. Поэтому я вызываю тебя на Дуэллум Долор.

— Насмерть? — Рагнар не смог скрыть удивление. Простой сержант против фенрисийского командира в смертельной дуэли?

Волки за его спиной завывали и смеялись.

— Насмерть, командир Черногривый. В соответствии с нашими воинскими обычаями, у тебя есть тридцать часов — один оборот Калибана, — чтобы принять вызов и оплатить долг крови.

— А если я откажусь?

— Тогда тебя будут считать бесчестным. Если ты не вернешь долг, Темные Ангелы сами стребуют его с Волков так или иначе.

Обезболивающие, впрыснутые броней, ничего не могли поделать с нарастающим раздражением. Он позволил своей ярости взять верх. Еще не поздно было отвести два воинства от опасной черты, которую они готовы были пересечь.

Еще не поздно. «Контроль, контроль, — думал он. — Спокойно».

— Я не буду драться с тобой, сержант, чем бы ты мне ни грозил. Повторяю в последний раз: убирайтесь с корабля.

Темный Ангел надел шлем. Раздалось шипение герметичных соединений у ворота брони. Воин отдал честь, сложив руки на уровне груди в знамении аквилы. Голос, донесшийся из динамиков шлема, был нечеловеческим, с металлическими нотками, но все равно казался спокойным.

— Тридцать часов, повелитель Волков.

На окраинах Мальстрима, где сама реальность была отравлена просачивающейся сквозь завесу необузданной энергией варпа, пробуждался к жизни эсминец под названием «Вергельт». Ряд за рядом пушки с грохотом выдвигались из бронированных кожухов по всей длине корабля, направляя свои жерла в пустоту космоса. Турели, усыпавшие корпус, словно сидящие на туше кита морские уточки, оказались в позициях для стрельбы, подчинившись командам орудийных сервиторов. Судно развернулось в сторону своей добычи — к столь же суровому и куда более крупному ударному крейсеру «Меч Калибана». Этот корабль был выкрашен в оттенки зеленого цвета, в то время как «Вергельт» отливал серым.

Предводители волчьих стай собрались на мостике «Вергельта» перед Рагнаром. Их предводитель ссутулился на командном троне. Все, кроме двоих, открыто ликовали и поддерживали действия командира.

Первым из тех, кто не разделял всеобщей радости, был Ульрик, и это не удивляло никого из собравшихся родичей. Серьезность волчьего жреца почти всегда граничила с торжественностью. Закованный в черную броню, невозмутимо спокойный, он стоял, положив свою булаву-крозиус на плечо. Лицо воина было скрыто за забралом из искусственной кости. По легенде, когда-то давно этот шлем носил сам Леман из племени Руссов. Он видел усталость и разочарование молодого командира, но никак не комментировал это. Единственной эмоцией в прозвучавшем вопросе оказалось искреннее любопытство.

— Было ли это мудро, Черногривый?

Рагнара не знал ответа, и большинство его братьев это не волновало. Они обступили его, поздравляя с победой.

Валкин, которого друзья и родичи звали Крушителем Врагов, хлопнул молодого воина по спине.

— Снес ему башку одним ударом! Это должно быть воспето в сагах. Даже другие Великие Роты позабавятся такой историей на следующем пиру.

— Уверен, что есть повод для веселья? — спросил Нальфир Острый Язык.

— Отрубленная голова Темного Ангела всегда стоит того, чтобы улыбнуться, Острый Язык.

Нальфир был вторым, кто не выказывал признаков радости. Рагнар ожидал насмешек и неодобрения от ротного скальда. Может, тот даже попробовал бы почитать мораль. Но командир не был готов увидеть неприкрытую злобу в глазах товарища. Нальфир сорвал с шеи амулет и бросил его на палубу, к покрытым пятнами крови ногам Рагнара.

— Услышь меня, командир.

— Слушаю, — кивнул Рагнар.

— И правильно, учитывая тот жалкий поступок, что ты сегодня совершил.

Остальные воины медленно отступили от Нальфира, так же, как сделали бы настоящие волки при виде покрытого шрамами претендента на лидерство в стае, скалящего клыки на вожака.

— Если за кровь нужно платить кровью, то пусть Темные Ангелы придут и попытаются ее взять, — произнес он, демонстрируя длинные клыки. — Ты должен драться.

Хрольф, которого прозвали Длинным Копьем за то, что однажды он метнул такое копье в глаз кракена, неуверенно фыркнул.

— Убийство их воина — поступок, достойный хвалы. Прикончить сержанта с уязвленной гордостью — куда менее благородное деяние. Мы уже выиграли ритуальную дуэль, пускай теперь эти глупцы лелеют обиду в своих нежных сердцах.

— А что будет, когда сержант падет? — спросил Валкин. — Черной Гриве придется зарубить следующего Темного Ангела, а потом еще и еще? Есть предел их упрямству?

Нальфир выругался.

— Все куда хуже, и вы этого, похоже, не понимаете. Бывают времена, когда мы можем наплевать на обряды и законы наших братских орденов. Часто. Но не сейчас.

Ульрик, старейший из присутствовавших на мостике воинов, жестом приказал молодому скальду продолжать.

— Черногривый нарушил традицию, существовавшую между нашими орденами, — говорил Нальфир, — жизнь за жизнь, кровь за кровь, честь за честь. Ярл должен драться, и меня печалит, что вы все считаете иначе.

— Тут дело не в доблести, Острый Язык, — покачал головой Рагнар, — вопрос в разумности. Я не могу просто взять и убить одного из них. Мы, Волки, выше этого.

Нальфир одарил своего ярла кривой ухмылкой:

— Ты уже стал убийцей, Черногривый. Не вини сейчас во всем свою горячую кровь. Он порезал тебя, а ты его за это убил. И не имеешь права рассуждать о разнице между доблестью и разумом, когда кровь мертвого воина еще свежа на твоих ботинках. Конечно, еще можно сдаться. Иди к Темным Ангелам и вверь им свою жизнь. Я уверен, что они не заставят тебя мучиться. Казнь рыцарским клинком. Но ты не станешь собой жертвовать… Ведь так?

— Ты смеешь судить меня, певец? — Уголок губ Рагнара дернулся.

— Таково мое право. Я из Первой стаи, я Волчий Гвардеец ярла Громового Кулака, такой же, как и ты. Более того, мое положение, мои обязанности велят мне судить тебя. Сначала ты в детской ярости убиваешь Темного Ангела, а потом хочешь сбежать от последствий. У них будет полное право нанести удар в спину «Вергельта», как только мы начнем наше развеселое отступление.

— Отступление?.. — сощурил глаза Хрольф. — После победы не отступают. Ярл вызывает нас, чтобы разобраться с кораблем Расчленителей. Лучше отчитаемся перед Громовым Кулаком и объединимся с остальной ротой, чем будем торчать здесь и изображать благородство перед Темными Ангелами. Мы и так уже потеряли много времени.

— Ты мудрее, чем можно решить по твоим словам, Длинное Копье. Это не просто ритуал какого-то безымянного и безвестного ордена. Это сыны самого Льва. Что такое, по-твоему, священная дуэль? Она возникла из-за нашего общего понимания чести. Эта традиция в течение веков удерживала наши ордены от войны. Выпуск пара. Каждые несколько лет таким образом вскрывается наросший гнойник обиды и уходит накопленный яд.

— И Черногривый победил, — надавил Хрольф. — Что с того, что Темный Ангел мертв? Воины гибнут в дуэлях. Кровь Всеотца, Черногривый даже извинился перед ними.

В рядах Волков раздалось недовольное бормотание. Рагнар сжал зубы. В фенрисийской культуре извинения приносились редко. Неудачно или не к месту сказанные, они могли быть неправильно поняты, ибо только слабаки решают словами то, что должно решать топором и пятнами крови на снегу. Все воины Адептус Астартес старались быть выше столь примитивной философии, когда погружались в пучину войны, но все-таки в Космических Волках текла фенрисийская кровь. Культура этой планеты оставляла след в душе каждого мужчины, женщины или ребенка, ступавших по ее поверхности, и даже сверхлюди, оставившие родные миры далеко позади, не были исключением.

— Довольно шептаться! — рявкнул Нальфир. — За обшивкой корабля пылает Мальстрим. И Волки, и Ангелы пролили немало крови, зачищая окраины этого штормового региона. Пять месяцев сражений! А теперь вы хотите испортить всю сагу, сбежав в страхе перед гневом Темных Ангелов.

— Острый Язык… — предупредил Рагнар.

— Что, родич? Тебе не нравится мой характер?

— Передохни, брат. Твоя кровь кипит и превращает слова в яд.

На лице Нальфира появилась улыбка, похожая на медленно извлекаемый из ножен кинжал.

— Это моя-то кровь кипит? Разве я выпотрошил одного из рыцарей Льва, потому что утратил контроль в почетной дуэли?

Скальд заметил, как Рагнар напрягся, черты лица юного командира ожесточились. Остальные воины схватились за оружие, но Нальфир лишь рассмеялся:

— Неприятно, да? Ну, у правды в хвосте всегда есть маленькое жальце.

— Следи. За. Своими. Словами.

— Ярл Громовой Кулак ценит мою честность. Он отправил меня с тобой с той же целью, и мне совершенно наплевать, как ты относишься к правде. Старейшины Великой Роты не раз говорили о том, что твой темперамент опасен. Теперь мы все видим почему.

Он обвел рукой собравшихся воинов с явным отвращением.

— Вы только посмотрите на себя! Радуетесь, что наш командир поверг этого благородного дурня, так, как будто потеря самообладания и попрание одной из старейших традиций ордена — это повод для праздника! Мы теперь славим убийц? Ты проиграл, Черногривый. Тебе первому пустили кровь. Мы все это видели. Почему ты убил Темного Ангела?

— Хочешь правду? — процедил Рагнар сквозь зубы. — Я не знаю. У меня нет ответа, которым ты остался бы доволен. Он ударил меня. Была боль… и краснота. Я помню ярость, и ничего более. Когда пелена спала, противник уже лежал у моих ног. — Он сплюнул на палубу, как делали на Фенрисе, желая отогнать неудачу. — Твое любопытство удовлетворено, мой настырный брат?

— Да, к сожалению. И ты оказался всего лишь несдержанным Кровавым Когтем, перегнувшим палку.

Все собравшиеся потеряли дар речи. Валкин переводил взгляд с одного воина на другого и видел в их глазах лишь ошеломление. Мысли копошились в мозгу, но ни одна так и не оказалась озвучена.

Но Нальфир еще не закончил.

— У действий есть последствия. Мы видели, что ты убиваешь, как предатель. А теперь достань свой никчемный меч и дерись, как подобает воину. Если бы ярл Громовой Кулак был здесь, он сказал бы то же самое.

Скальд, двигаясь быстрее, чем мог бы различить глаз смертного, отвесил Рагнару пощечину. Голова юного командира мотнулась в сторону, и в этот момент вожаки стай пришли в движение все как один: половина из них схватила Нальфира, а вторая половина — Рагнара, чтобы тот не успел впечатать бронированный кулак в лицо Волчьего Гвардейца.

Но удара не последовало. Рагнар не шевельнулся. Он игнорировал боевых братьев, державших его за руки и плечи, и не обращал внимания на то, как скальда силой опустили на колени, заставляя проявить уважение перед старшим по званию. Глаза Рагнара оставались спокойными и неподвижными. Наконец он моргнул, как показалось, извиняюще.

Нальфир, несмотря на незавидное положение, гордо смотрел командиру в глаза.

— Осталось двадцать пять часов. Время не на твоей стороне.

Рагнар выдохнул сквозь сжатые зубы. Выбор между честью и благоразумием был не из легких, и ни одно решение нельзя было счесть правильным. Он видел, что его напряжение разделяли и другие воины, но по иной причине. Их глаза уже диковато блестели, а сердца колотились. Слова Острого Языка взволновали их. Воины Фен-риса до мозга костей, они жаждали увидеть, как их родич прикончит еще одного из ненавистных союзников и заработает славу для всей Великой Роты.

Достойное деяние, но недостойная причина.

Рагнар и сам этого хотел. Лед Фенриса оказал на него влияние так же, как и на любого Волка.

«Мы должны быть лучше, — думал он, — выше этого. Идеалы должны преобладать над низменными желаниями».

Юный командир разрывался: честь взывала к бездумному кровопролитию, а рассудок предлагал трусливо сбежать.

Воины сгрудились вокруг него, ожидая решения. Первое войско под его командой, отобранное самим ярлом. И он вот-вот усугубит и без того страшную оплошность. Все было так непохоже на командование во время битвы. К этому-то у Рагнара был талант. Приказы отдавались естественно, и не было нужды их пересматривать. Но это? Волки и Темные Ангелы. Непреклонность против неудержимости, и все это подпитывалось традицией.

Даже если об этой дуэли никогда не узнает остальной Империум, а оба ордена будут гордиться участием в ней, факт останется фактом: Рагнару придется хладнокровно убить своего кузена.

Он знал, что бы сделал его повелитель, Берек, окажись он сейчас на месте Рагнара. Громовой Кулак принял бы вызов. «Это всего лишь еще один глупый воин», — рассмеялся бы он, а потом вернулся бы со шлемом Темного Ангела на поясе и рассказом о сомнительной чести этого поединка.

А что бы сказал Верховный Король Гримнар? Пошел бы он в бой, скрепя сердце, или отступил, пожертвовав славой в пользу благоразумия?

По правде сказать, Рагнар понятия не имел. Он поднялся в иерархии ордена так быстро и столь беспрецедентно, что в подобные моменты понимал, насколько ему не хватает примера старшего товарища, которому он смог бы следовать. Берек был далеко, и он доверил Рагнару самому принимать решения на этой войне. Ульрик — духовный наставник, а не боевой командир. А Великий Волк, несмотря на всеобщую любовь и уважение, был слишком далек от простых родичей, и их пути нечасто пересекались.

Оставалось довериться инстинктам. Они хорошо служили Рагнару, но происходили из звериного начала воина, питаясь гневом, пылавшим в его крови. Чаще всего они оказывались благословением, но иногда — проклятием.

Если Волки уйдут, то потеряют остатки чести и еще сильнее пошатнут хрупкий мир между двумя орденами. Если останутся, то к ошибке Рагнара добавятся еще одно убийство и новые обиды.

— Черногривый, — подал голос Валкин, — может, Острый Язык и прав. Это всего один воин. Лишь сержант.

— Ты уже убил их бойца, — добавил Хрольф, — будет одним больше. Какая разница?

«И человечество падет, когда избранные стражи его пожрут друг друга».

Ульрик безмолвно наблюдал за происходящим. На его лице не читалось ни одобрения, ни разочарования. Рагнар буквально набросился на волчьего жреца:

— Да говори уже!

— И что же мне сказать, юноша?

— Ты — душа этой Великой Роты. Говори, старый отец. Направь нас.

— Здесь не нужны слова. Ты знаешь, что стоит на кону, и знаешь цену. Сейчас ты ищешь правильный ответ, но его не будет. Тебя выбрали, чтобы командовать нами, Черногривый. Делай выбор. Веди.

Командир Волков молча стоял на мостике среди притихших, жаждущих его решения родичей и не мог взглянуть на них. Наконец его пальцы сжали рукоять Морозного Клыка.

И расслабились. Воин вздохнул.

Рагнар посмотрел в глаза боевого брата, стоявшего перед ним на коленях, и протянул руку, чтобы помочь тому подняться.

— Я буду драться.

Сораил в одиночестве склонил голову перед статуей Льва. Сверху, с хоров доносилось монотонное пение слуг ордена, закутанных в рясы и обративших лица, обрамленные капюшонами, к сводчатому потолку. Их задачей было исполнять песнопения и помогать Темным Ангелам проводить ритуалы. Сегодня они воспевали деяния, совершенные воителем Харрадом при жизни, и не упоминали о его позорной смерти.

Сораил приходил сюда чаще, чем большинство боевых братьев. Он извлек меч из ножен, как требовала традиция этого священного места. Воин чувствовал запах фимиама. Знакомые ощущения пробуждали воспоминания о множестве визитов в часовню ради уединения и размышлений. Космодесантник поднял взгляд на каменное изваяние Льва. Генетический предок, во всем своем суровом величии, безразлично смотрел на сержанта.

— Сегодня я умру, — сказал он, обращаясь к статуе. Если в безжизненных глазах примарха и мелькнуло что-то при звуке этих слов, оно было за пределами понимания воина. В конце концов, это был всего лишь камень. Сораил видел в нем не идола, а лишь изображение — источник вдохновения и собственное отражение, но не проводник божественной воли.

Внимание сержанта привлек звук приближающихся шагов. Кто-то решил нарушить его уединение. Он не стал подниматься с коленей. Была только одна причина, по которой его могли побеспокоить, и он давно ждал, когда это произойдет.

— Сержант. — Ну конечно, это был Мортиак. Больше послать было некого. Все остальные старшие офицеры погибли.

— Почтенный лексиканий.

Библиарий опустился на колени рядом с Сораилом и коротким поклоном отдал дань уважения погибшему примарху. Как и сержант, он обнажил клинок. Сораил наблюдал за действиями младшего товарища, замечая грубые заплатки из синтеплоти на щеке и горле псайкера. Они по-прежнему не хотели приживаться.

— Раны все еще беспокоят тебя? — спросил сержант, как только библиарий открыл глаза.

Юный лексиканий дотронулся кончиками пальцев до разорванной и плохо заживающей плоти.

— Только тем, что я пропустил удар. Боль не имела значения.

«Хороший ответ», — подумал Сораил. Несмотря на возраст — Мортиак всего год назад покинул ряды роты скаутов, — он был Темным Ангелом, созданным по образу и подобию их стоического примарха. Любой воин, удостоенный чести носить керамитовую броню космодесантника, был ветераном сотни войн, уносивших жизни менее искусных бойцов.

— Когда я умру, ты отведешь Четвертую домой, — произнес Сораил.

Мортиак склонил голову, принимая на себя новую ответственность.

— Есть шанс, что…

— Избавь меня от рассуждений о том, что могло бы быть, и давай сфокусируемся на том, что будет.

— Ты искусный мечник, сержант.

— Довольно. Когда я умру, долг чести будет уплачен. Война между орденами не начнется. Твоей задачей будет гарантировать, что Четвертая доберется до Скалы. Мы потрепаны и лишены командования. Время для путешествий в глубоком космосе вышло.

— Это позор для всей Четвертой, — сказал Мортиак, — возвращаться настолько обескровленными.

Сораил помрачнел:

— Нет. Подобные мысли — явная и грубая ошибка. Война была тяжелой, но враг уничтожен окончательно и бесповоротно. Да, мы потеряли восемнадцать воинов в битве за правое дело. Теперь их имена известны Императору Всего и Его сыну-примарху. В этом нет позора. Магистр Аралех пал с честью на линии фронта, так же как брат-капеллан Эктар. Только смерть Харрада омрачила все, но это волчий лорд запятнал себя убийством, а не наш воин. Харрад сражался с командиром Черной Гривой достойно и соблюдал все правила ритуального поединка.

— Да, сержант.

Сораил посмотрел молодому воину в глаза:

— Ты понял меня, лексиканий Мортиак? Лучше бы это было так, потому что, когда ты приведешь Четвертую к верховному командованию ордена, ты должен будешь рассказать им всю правду.

— Я понял, сержант.

Сораил пристально смотрел в лицо библиария.

— Эта кампания закончилась триумфом. Запомни, брат. Это первое, что должен услышать Магистр ордена Азраил.

— Мне кажется, что трагедия, случившаяся в конце крестового похода, может перевесить славу, которую принесла победа.

— Да. К сожалению, может оказаться так. У нашего ордена долгая память, и не в первый раз Волки нарушают договор примархов. — Сораил выдохнул и посмотрел на свое отражение в серебристой поверхности клинка. — Хотя и Темных Ангелов нельзя назвать невинными.

— Ты говоришь о какой-то конкретной битве?

Сержант снова поднял глаза.

— Нет, просто о взаимном подбрасывании угля в топку застарелой обиды. Наша склонность к секретности часто работает против нас самих, а у Волков есть привычка злить тех, кто мог бы стать их союзниками. Если сегодня мы будем достаточно осторожны, то сможем выйти из тупика, не усугубляя ситуации для обоих орденов. И Волки с Ангелами не вцепятся друг другу в глотки.

— Ценой твоей жизни.

— Я смирился с этим, брат. Это не самая плохая смерть.

— Ты заранее знал, что я сообщу. Был уверен, что командир Черногривый примет вызов.

Сораил не выказал эмоций. Лишь морщины в уголках его глаз стали чуть глубже.

— Этот Рагнар — варвар с недостатком самоконтроля, но с его стороны было бы крайне неразумно отказываться от поединка. Ты видел, как он сражался с Несущими Слово в этой кампании, плечом к плечу с Магистром Аралехом. Несмотря на все свои недостатки, он командир, ценящий жизни своих бойцов. Он даже извинился передо мной, когда мы стояли над телом Харрада. Редкий случай для Волка. Они презирают извинения. В их культуре это считается проявлением слабости. И все же он извинился, потому что знал, что совершил ошибку.

Мортиак сощурил тусклые глаза.

— Ты восхищаешься воином, который убил Харрада и сделает то же самое с тобой через несколько часов?

Сораил неодобрительно поднял бровь.

— Не путай уважение с восхищением. Ты хотел поговорить о чем-то еще, или послание от Рагнара было единственной причиной?

— Волки спросили, где мы хотим провести дуэль?

— На Пономаре, — не задумываясь, ответил Сораил, — в скоплении Эндимиона, в глубине пустошей Голгофы. Это недалеко.

Задолго до рождения Сораила Темные Ангелы одержали на этой планете победу над легионами предателей. Сержанту нравилась мысль о том, что его кровь обагрит землю, когда-то очищенную предками.

— Будет сделано, сержант.

— Спасибо. А теперь, прошу, дай мне подготовиться.

Мортиак поднялся, отвесил поклон и, как того требовала традиция, отступил на три шага, прежде чем развернуться спиной к статуе Льва. Сораил вслушивался в удаляющиеся шаги боевого брата. Снова оставшись в одиночестве, он обратил свое внимание на хвалы служителей, воспевавших павшего, его жизнь и деяния.

«Через несколько часов, — подумал сержант, — они будут петь обо мне».

Пономарь — пограничный мир во всех смыслах слова — вращался в пустоте космоса. Поначалу планета казалась мирной, но эта иллюзия исчезала в момент, когда редкий гость системы попадал в атмосферу. Погода здесь постоянно менялась, и хотя условия нельзя было назвать суровыми для людей, благоприятными они уж точно не были.

Поверхность планеты усеивали хаотично разбросанные колонии, едва защищенные от бушующих ураганов. Когда-то они были бастионами единой планетарной культуры, возведенными, развившимися и рухнувшими во времена восстания легионов-предателей Архиврага. И хотя Империум одержал победу в той давнишней войне, этому миру так и не суждено было вновь достичь былого величия. Нынешние поселения были независимыми городами-государствами, почти не поддерживавшими контактов с остальным Империумом: пиратские крепости, нелегальные добывающие станции.

«Вергельту» понадобилась неделя, чтобы добраться до орбиты Пономаря. И там Рагнар и его воины стали ждать, терпеливо, как умеют только охотники и кающиеся грешники. Учитывая непредсказуемую природу эмпиреев, они могли с равным успехом прождать неделю, месяц или десятилетие.

Но им повезло. Через три часа после появления Волков их кузены вышли из варпа на окраине системы, и сигналы, возвещающие о приближении судна, звучали для скучающих космодесантников, словно музыка. На главном обзорном экране «Меч Калибана» казался крохотной точкой, затерянной среди звезд, но сообщавшей о своем присутствии по стандартным имперским каналам связи. Если корабль Темных Ангелов будет идти на полной скорости, то они встретятся уже через восемь часов.

Не желая больше праздно шататься по мостику, Рагнар собрал своих воинов и приказал Великой Роте готовить десантные капсулы к высадке. Он предпочел бы дождаться противника на поверхности.

Ярл Берек, владыка Громовых Кулаков, был королем без трона. В этом, по его собственному мнению, он походил на Лемана из племени Руссов, первого и величайшего Верховного Короля его родного мира. В сотнях апокрифов рассказывалось, как Русс отказался от трона, заявив, что к нему стремятся лишь крючкотворы, жаждущие уважения, а не воины и полководцы, по-настоящему заслуживающие его.

Когда Берек унаследовал «Хольмганг» от своего предшественника, в центре командной платформы стоял трон из черного кованого железа. Он тут же приказал расплавить его и выковать из железа кольца, которые потом были розданы лучшим воинам, а те, что остались, — сохранены, чтобы отмечать подвиги в будущем. Элитные Волчьи Гвардейцы ярла носили эти кольца на шее или на руке под доспехами. Так зарождались традиции. Теперь быть приближенным Берека означало «носить железо ярла».

Когда прибыл Рагнар, Берек в одиночестве стоял на командной палубе, окруженный сонмом рабов и слуг ордена, работавших вокруг. Повелитель корабля едва замечал их, устремив взор на главный обзорный экран, где на фоне звездного полотна выделялся похожий на клинок силуэт корабля. Эсминец «Барионикс» в цветах ордена Расчленителей ждал, когда Волки решат его судьбу. Рядом с ним завис недавно прибывший и серьезно поврежденный «Вергельт».

Берек оскалился. В последнее время он часто это делал.

— Ты сломал мой корабль, Черногривый, — произнес он вместо приветствия.

— Я пришел отчитаться, мой ярл, — холодно ответил Рагнар.

— Вижу. Ты должен приходить ко мне первым. В следующий раз, когда кто-то из твоей свиты доложит мне раньше, чем ты, мое настроение сильно испортится.

Берек заметил, что молодой Волк пытается скрыть презрительную усмешку, однако уголки губ Рагнара все-таки дернулись.

— Как я понял, Острый Язык успел добежать сюда первым и нашептать тебе на ухо о произошедшем?

— Он выполнил обязанности скальда и долг Волчьего Гвардейца. Рассказал мне о твоих деяниях с Темными Ангелами. И о благородных, и о постыдных.

— Уверен, так он и сделал.

— Ты считаешь, что он мог лгать? — Берек сощурил глаза.

Рагнар промолчал.

— Если вы с Острым Языком не можете поладить, то пусть это остается между вами. Если мне придется вмешаться, то решение не понравится ни одному из вас, можешь не сомневаться.

И снова Рагнар не проронил ни слова.

— Позор последнего дня не может затмить славу, полученную в предыдущие месяцы, Черногривый. Да, я разочарован в тебе, но не испытываю отвращения. Проиграй ты войну в придачу к оскорблению, нанесенному Темным Ангелам, прием был бы совсем иным, будь уверен.

— Да, мой ярл.

— И ты знаешь, что должен уважать правила дуэли, в которой согласился участвовать, что бы ни случилось. Тебе придется встретиться с этим Темным Ангелом, как его там… Сораил?

— Да, мой ярл.

— Что ж. Наши кузены с Калибана какое-то время могут прощать твое отвратительное поведение, учитывая ту засаду, но когда-нибудь их честь придется удовлетворить.

— Да, мой ярл.

— Да, мой ярл, — передразнил Берек, пародируя безразличный тон юного воина. — Парень, только посмотри, что ты сотворил с «Вергельтом». — Он кивнул на силуэты кораблей на экране оккулуса. — Как будто без этого мне не хватало печальных зрелищ.

— Я сожалею, что опечалил вас, ярл.

Послышался смешок. Звук был настолько низкий, что его можно было бы принять за медвежье ворчание. Грива светлых волос, заплетенных во множество тонких косичек, обрамляла лицо волчьего лорда, будто вытесанное из камня. Он, вне всякого сомнения, был уродлив, и улыбка не делала его симпатичнее.

— Оставь сарказм при себе. Дело серьезное, а мое терпение на исходе.

— Как скажете, мой ярл. — Рагнар еще раз взглянул на израненный «Вергельт» и опустевший «Барионикс», висящие рядом в пустоте космоса. — Что с кораблем Расчленителей?

— Еще не решил. Мы нашли его десять дней назад, а до этого выслеживали еще месяц. Вскоре после этого до нас дошли вести с Клыка. — Берек покачал головой, и талисманы, вплетенные в косички, застучали по наплечникам. Следующие слова он тихо прорычал: — Все будет решать Убийца!

Рагнар не смог скрыть удивления.

— Это… великая честь, — заметил он.

— Что с тобой? Редкое проявление такта, а, Кровавый Коготь?

— Сегодня воистину день чудес, повелитель.

В этот раз Берек не улыбнулся.

— Мне все это не нравится, Черногривый. Ни то, что мы имели несчастье обнаружить эту развалину, ни вмешательство Убийцы. Но меньше всего мне нравятся цвета, в которые выкрашен корабль. День Бесчестья был до твоего рождения, маленький брат, но в тот день мы видели истинное лицо Расчленителей. Я бы скорее доверился Острому Языку при игре в кости, чем этим обезумевшим от крови трупоедам.

Рагнар замер, пораженный, внимательно слушая. Берек Громовой Кулак спокойно рассказывал. Немногие из его боевых братьев могли похвастаться тем, что стали свидетелями подобного.

— Говорят, что за все прошедшие века Черные корабли Инквизиции лишь раз посещали наш родной мир. Ты знал? В хрониках Клыка описан лишь один инквизитор с фенрисийской кровью за всю историю Империума. Всего один. Ее звали инквизитор Ярлсдоттир. Она сражалась вместе с Волками в Войне Позора, пять сотен лет назад. На стороне Великого Волка Гримнара, если можешь в это поверить. Она даже встречала Разящую Руку. Он сам мне это рассказывал.

Рагнар почувствовал, как волосы на загривке встают дыбом при упоминании первого Верховного Ярла Бьорна, брата Русса, которого друзья и родичи звали Разящей Рукой.

— Я никогда не слышал об этом инквизиторе.

— Немногие знают о ней, особенно жившие в последнюю сотню лет или около того. Ее имя звучит как проклятие, если вообще произносится. В последний раз, когда ее видели верные Императору люди, она сражалась плечом к плечу с Расчленителями. Понимаешь? — Берек отхаркнул комок слизи и сплюнул на палубу — то ли от омерзения, то ли отгоняя неудачу. Рагнар так и не смог понять, почему именно. — С этим проклятым орденом. Все, к чему они прикасаются, выходит им боком. Каждый раз, когда мы встречаемся, это заканчивается нарушенными обетами и пролитой кровью.

Младший воин, по сути все еще юный Кровавый Коготь, хоть и возвышенный до ранга Волчьего Гвардейца, знал, что его господин редко просил совета у других. Особенно у тех, кто только что опозорился. Рагнар окинул ярла осторожным взглядом. То, что он собирался сказать, граничило с дерзостью.

— Вы боитесь, что этот корабль станет очередным дурным знаком, — решил он. Это прозвучало не как вопрос.

— Я ничего не боюсь, — ответил Берек, и в этот момент Рагнар заметил любопытное несоответствие в словах командира. Он слышал в голосе господина пренебрежение к опасности, но была тут и недосказанность. Берек мог не бояться ничего в человеческом понимании этого слова, но, как и многие другие Волки в последнее время, чувствовал себя неуютно и напряженно из-за множества дурных предзнаменований. С тех самых пор, как небеса Фен-риса почернели.

— Простите мне мои слова.

— Везде знаки, — фыркнул Берек. — Может, из-за страха, а? Откуда нам знать, какой у него вкус?

До начала затмения на Фенрисе никто из волчьих лордов не стал бы говорить ничего подобного. Теперь сомнения поселились в сердце ордена, и эта угроза была слишком коварна, чтобы с ней бороться. Толкователи рун и говорящие с духами заразили все Великие Роты Эйнхериев тьмой, которую не могла развеять ни одна битва.

Не дождавшись реакции родича, Берек продолжил, хрипло вздохнув:

— Каждый пророк, шаман и жрец в Клыке твердит, что мы должны быть бдительными. Поэтому мы и делаем то, чего они хотят. Они поют о Начале Конца и наступлении Времени Волка. Поэтому мы слушаем и внимаем. А теперь скажи мне, Черногривый, с какой стати мы должны разбираться с этим потерянным кораблем? Почему бы нам не улететь и не бросить его дальше гнить в пустоте?

Ответ был очевиден, но Рагнар все равно воспользовался возможностью высказать свое мнение командиру. Он ответил без запинки и сказал чистую правду абсолютно серьезно:

— Младшие ордены так бы и поступили, но ты не трус, Берек. Как бы сильно нам ни нравился этот корабль, увиливать от исполнения долга, оглядываясь на сгустившиеся тени, нравится тебе еще меньше. Затмение предвещало тьму, и мы благоразумно учли это предупреждение. Но знамения должны делать нас осторожнее, а не уменьшать нашу отвагу.

Берек поднял бровь. Глаза цвета опаленного камня рассматривали молодого воина с удивлением.

— Красивые слова. Если бы я не знал тебя лучше, я бы предположил, что ты поучаешь меня. Так ли это, Кровавый Коготь?

Рагнар не всегда знал, когда нужно говорить, а когда молчать.

— Возвращайся к своим обязанностям, маленький брат. После того как ты навлек на себя гнев Темных Ангелов и разбил «Вергельт», тебе придется сделать немало, чтобы наверстать упущенное.

Рагнар, несмотря на приказ, не двигался с места. Берек снова шевельнул бровью.

— Что-то еще, Черногривый?

— Да, повелитель. Вы не сказали, что обнаружили наши команды, высадившиеся на корабль Расчленителей.

Волчий лорд помедлил.

— Убийца просил, чтобы на судне ничего не трогали до его прибытия.

— Вы хотите сказать, что не посылали туда разведчиков в прошедшие десять дней, повелитель?

Берек хрипло рассмеялся.

— Я говорю, что мои люди осмотрели корабль, ничего там не сломав. Можешь гарантировать мне то же самое?

Рагнар проигнорировал насмешку ярла.

— А что с командой? — спросил он.

— Опасности нет. Все на борту либо мертвы, либо в стазисе. Всего тысяча прислужников. Девяносто один орденский раб в погруженном в стазис отсеке машинариума. Почти четыре сотни рабочих снабжения на одной из трюмных палуб. Три цеха-казармы отгорожены стазисным полем, внутри две сотни сервиторов, которые, по идее, должны функционировать. Сорок один раненый в стазисных капсулах в апотекарионе, все они выглядят как слуги, обученные для ведения боевых действий. Не выжил никто ни из хора астропатов, ни из круга навигаторов.

Рагнар понял, к чему все идет.

— А Расчленители?

— Семеро, — кивнул Берек, — семь бойцов. В стазисе, заперты снаружи, а не просто заморожены.

Рагнар почесал небритую щеку, размышляя.

— Скажи, почему ты хочешь туда пойти? — спросил ярл, щуря серые глаза.

— Чтобы увидеть все самому, узнать своего врага, мой ярл. Ни больше ни меньше.

— Понял. Ну, у меня нет возражений, но Острый Язык пойдет с тобой.

— Что? Почему?

— Потому что он попросил о том же. И потому что я так сказал. Это называется приказ, Кровавый Коготь. Ты ведь помнишь, что это такое?

— Повелитель…

— Ну, ну. Я бы мог снять тебе голову с плеч за недавние неудачи, парень. Даже не думай со мной сейчас спорить.

Рагнар не стал. Но его взгляд сказал все.

— Тебе повезло, что ты мне нравишься, — сообщил ему Берек. — А теперь прочь с глаз моих.

Два воина шли по длинному и гулкому основному коридору корабля с арками из окислившейся бронзы и грязного железа.

Рагнару казалось, что здесь пахнет застарелой мертвечиной, мелом и корицей, едва-едва. Волки шли через оскверненные смертью помещения, но то, что здесь произошло, случилось очень давно. На многих стенах виднелись круглые пробоины, которые вместе с валяющимися на полу гильзами свидетельствовали о болтерной перестрелке. В некоторых местах, где смертные члены экипажа встречали наступающего врага, стены были исчерчены следами лазерного огня, похожими на примитивные рисунки.

В каждом тоннеле и на всех перекрестках лежали тела, многие из них — наполовину разложившиеся. Сгнивший до костей и стальных деталей сервитор привалился к переборке и оброс коркой ярко-оранжевой ржавчины. Его бионическая рука все еще шевелилась, бессмысленно скребя кончиками пальцев по настилу палубы. Звук был на удивление реальным.

Чуть дальше по коридору они обнаружили одного из Расчленителей, пришпиленного к стене тремя тяжелы ми копьями, вонзенными в грудь. Линзы шлема светились, указывая на то, что системы питания брони все еще работали. Это также подтверждал исходящий от силового ранца гул и периодически вылетавшие оттуда искры.

Рагнар ощетинился, когда Нальфир подошел к пронзенному трупу.

— Что? — спросил скальд, заметив напряжение спутника.

— Это павший Адептус Астартес, — упрекнул его Рагнар, — у Расчленителей свои обряды почитания мертвых.

Нальфир издал едкий смешок и протянул руку к шлему космодесантника, открывая герметичные запоры на вороте.

— Острый Язык, — предупредил Рагнар, — Убийца желает, чтобы к этому судну не прикасались. Это относится и к трупам на его борту.

Когда скальд снял шлем, привычного шипения сжатого воздуха не раздалось. Нальфир ничего не ответил. Рагнар подошел ближе и схватил брата за запястье.

— Всего пару дней назад ты поучал меня, что нужно уважать святость ритуалов Темных Ангелов. Почему здесь ты ведешь себя иначе?

— Не будь наивен, Черногривый. Ритуал Темных Ангелов — это и наш ритуал тоже. А Расчленители — паршивые псы, предатели и негодяи, весь их род. А теперь убери руку, пока я сам этого не сделал.

Рагнар с рычанием отпустил скальда и посмотрел на труп.

Расчленитель уставился на них невидящим взором. Тело внутри брони разложилось до костей. Редкие кожистые полоски тканей держали вместе кости его шеи.

— Хорошая смерть, — заметил Рагнар, жестом указывая на три копья, пронзившие грудь убитого космодесантника, — тяжелая, но хорошая.

Нальфир усмехнулся и отступил на шаг, продолжая движение по коридору. Скрепя сердце, Рагнар кивнул в знак уважения к мертвому воину и двинулся следом.

Через некоторое время они добрались до первого поверженного нападавшего. Мертвый Железный Воин в керамитовой броне, насквозь пробитой болтами и клинками. Тело превратилось в высохший скелет. На костях шеи и груди имелись повреждения, нанесенные не оружием. Рагнар сразу узнал эти раны.

— Кто-то забрал его геносемя.

Нечасто удавалось изучить тело одного из предателей в столь спокойной обстановке. Поэтому Волк нагнулся и внимательно осмотрел разбитую броню, покрытую надписями на неизвестном языке.

Он втянул ноздрями воздух и, хотя воин был мертв уже много веков, уловил следы невозможных ароматов: оружейной смазки, сделанной из крови, которая, в свою очередь, состояла из кислоты и прометия, дыхание, отдающее огнем кузни, раздутым воплями горящих мучеников.

И множество других, столь же невероятных. Это было безумие. Аромат Великого Ока и его искаженных обитателей. Неприятный, но и не вызывающий отвращения. Манящий, но не сулящий блаженства.

Серебристый шлем Железного Воина был повернут в сторону, словно глядел в темный коридор, туда, где находилось пронзенное копьями тело Расчленителя. Причина смерти была очевидна: разорвавшийся болт оторвал половину забрала. В дыре были видны перемолотые лицевые кости.

— Хороший выстрел, — пробормотал Рагнар.

Он протянул руку к рваной пробоине, собираясь повернуть голову трупа и осмотреть другую сторону шлема. Волк не узнавал его модель и серию, даже если бы из него не торчала пара рогов из биометаллической кости.

В этот раз Нальфир предостерег боевого брата.

— Скитна, — произнес скальд (на языке фенрисийских племен это означало «нечистый»), — оставь его, Черногривый.

Рагнар заколебался, держа руку в каком-то дюйме от шлема падшего воина, а затем поднялся, скрипнув суставами брони. Волк решил пойти за братом, а не затевать еще один спор.

Через неделю восемь воинов собрались для совета. Семеро были облачены в серую, как летние грозовые облака, броню, а один носил доспехи цвета глубокой черной ночи. Они встретились в зале для совещаний Берека, где не было кресел, так же как не было трона на мостике «Хольмганга». Предполагалось, что все должны стоять в присутствии волчьего лорда. Все здесь были равны друг другу, кроме одного. Последний из собравшихся, облаченный в священную черную броню, не общался с остальными. Он их даже не поприветствовал, лишь наблюдал.

В этой комнате находился личный музей и оружейная ярла. Знамена и сокровища Великой Роты можно было найти повсюду на «Хольмганге». Они горделиво выставлялись напоказ. Здесь, в стенах из темного железа, были собраны предметы гордости Берека: флаги поверженных полководцев врага и множество сломанных реликвий, вырванных из застывших рук мертвых чужаков. Все они проходили очищение у жрецов ордена, прежде чем занять свое место. И все знали, что волчий лорд не из скромности хранит свои трофеи вдали от взглядов простых воинов. Несмотря на всю свою прямолинейность, Берек Однорукий, которого друзья и родичи звали Громовым Кулаком, был не лишен хитрости полководца. Сияние его славы распространялось только на лучших воинов из числа свиты, ибо только им было дозволено по закону и традиции бросать ему вызов, оспаривая право вести за собой Роту. Именно Волчьей Гвардии нужно было напоминать о его доблести и о позоре, который их ждал, если они потерпят неудачу, вызвав его на бой.

Воины молча стояли вокруг стола в центре зала. Круглая гранитная столешница была копией аннулюса ордена, с личной геральдикой ярлов, командовавших в данный момент двенадцатью Великими Ротами. Каждый из этих стилизованных высеченных в камне волков скалил зубы с типичной для Фенриса агрессией.

Берек начал собрание, положив свою секиру на изображение Волка, что Охотится Среди Звезд. Металл негромко лязгнул о камень.

— Братья. Мы пришли сюда, чтобы решить судьбу корабля Расчленителей, который бессильно болтается здесь, в пустоте. Кому из вас есть что сказать?

Все взгляды оказались направлены на воина в черной броне, но тот не пошевелился. Тогда трое Волчьих Гвардейцев сняли с шеи железные кольца и бросили их на каменный стол. Это означало, что они хотят говорить. В их числе был и Рагнар. Раны на лице молодого воина зажили, но желтые пятна еще виднелись возле глаза и на скуле.

— Сероволосый, — Берек жестом указал на одного из собравшихся, — твой ярл слушает.

Уллер, которого друзья и родичи прозвали Сероволосым, был похож на ходячую гору. Свое прозвище он получил из-за пучка седых волос у виска, выделявшихся из светлой гривы, — последствие удара топором, расколовшего череп воина в дни его юности среди племен Фенриса. Он внес короткое предложение:

— Сожжем его.

— Простое решение, — кивнул Берек.

Талисманы из волчьих хвостов на поясе Уллера закачались, когда он сдвинул с места свое необъятное тело.

— Сожжем его, — повторил он. — В бездну Расчленителей. Если в них когда-то и было благородство, то его давно уже не осталось. Их повадки низменны. Черногривый сам это видел: первое, что сделал один из этих безумцев после выхода из стазиса, — напал на него. И хорошо, что эту шавку убили. Сжечь их корабль, и нечего тут спорить. У нас есть войны, где мы нужны, мой ярл. А мы стоим тут и разговариваем вместо того, чтобы сражаться. Расчленители считают, что этот корабль пропал в пустоте. Они не потеряют то, что уже и так считают утраченным.

Некоторые из присутствовавших воинов ударили кулаками по столу, соглашаясь. Сероволосый поднял свой обруч и надел на шею. Берек кивнул и продолжил:

— Сероволосый считает, что мы должны предать его огню и забыть. Острый Язык, ты следующий. Твой ярл слушает.

Рагнар и Нальфир были самыми молодыми среди присутствующих воинов, и все слышали, с каким жаром звучал голос скальда.

— Нужно забрать «Барионикс» на Клык.

Эти слова были встречены молчанием. Нальфир разъяснил:

— Мы попросим железных жрецов восстановить корабль, чтобы он смог добраться до Фенриса, а как только пришвартуем его на небесных причалах планеты, проведем очистку, полномасштабный ремонт и модернизацию. Через год корабль будет готов начать новую жизнь на службе нашего ордена.

Никто не ударил по столу.

— Мы не воры, скальд, — произнес Берек.

— Нет, — легко согласился тот, — мы — победители.

— Тогда почему ты говоришь о краже?

— Я говорю о взятии добычи, ярл. Если тебе так нравится, считай это трофеем.

В оскале Берека угадывалась улыбка.

— Ты играешь словами.

— Разве я не скальд? Играть словами — моя обязанность.

Рагнар больше не мог молчать:

— Ты, кто высказывался за мою смертельную дуэль с Темным Ангелом во имя чести, теперь предлагаешь украсть корабль другого ордена?

Нальфир не смутился. Протест Рагнара его в лучшем случае развеселил.

— Темные Ангелы — древние соперники нашего ордена, и наша общая история прослеживается до дней основания Империума. Они глупцы, все до одного, но я уважаю их. Они верны трону Всеотца. Расчленители — ублюдки и мутанты по сравнению с ними. Они каннибалы, пьющие кровь невинных. Разве тот, с кем ты сражался, не обвинял тебя в предательстве? Он звал тебя предателем. Они ненавидят нас до глубины души.

— Я услышал вас обоих, — произнес Берек, — но в любом случае воровство остается воровством. Это ниже нашего достоинства.

— Мой ярл, — влез Нальфир, — я знаю, что ты можешь увидеть мудрость за моими шутками. Я знаю, что вы все ее осознаете. Может, мое предложение и идет вразрез с традициями, да, я признаю это. Но если мы приведем корабль на Клык, он окажется военным трофеем. Может ли кто-то из вас сказать, что мудро отказаться от такого приза? Даже один фрегат, добавленный к боевому флоту Великой Роты…

Он позволил словам повиснуть в воздухе. Несмотря на самонадеянность и грубость говорившего, в них было зерно истины. В душах присутствовавших Волков практичность боролась с гордостью. Этот корабль смог бы усилить флот ордена, не говоря уже о личной мощи ярла. Кулаки начали нерешительно опускаться на столешницу.

— В особенности, — добавил Нальфир, — сейчас, когда «Вергельт» так сильно пострадал из-за неудачного решения Черной Гривы.

Рагнар оскалил клыки:

— Если бы я не совершил того поступка, «Вергельт» сейчас был бы в руках предателей, а треть Великой Роты распрощалась бы с жизнью.

Улыбка Нальфира стала невозможно ласковой.

— Да, мы в курсе, что ты покрыл себя неувядающей славой в той кампании, брат. Но факт остается фактом: рота только выиграет от получения нового корабля. Это не воровство, родичи. Это бережливость.

Все присутствовавшие видели, что Берек колеблется. Амбициозность пылала под внешней оболочкой благочестия.

— Есть в твоих словах определенная степень мудрости, скальд…

Рагнар ударил бронированным кулаком по столу, привлекая внимание.

— Мой обруч еще лежит на камне.

Берек согласно хмыкнул. Но это, конечно, не было извинением.

— Говори, Черногривый. Твой ярл слушает.

Рагнар презрительно отвернулся от Нальфира и посмотрел на остальных собравшихся воинов.

— Мы говорим о предательстве в отношении другого ордена.

— И у тебя есть личный опыт, да? — улыбнулся Острый Язык.

— Еще одно слово… — процедил Рагнар, его голос был холодным, как лед, на котором он родился и вырос, — даже шепотом, брат, и ты об этом пожалеешь.

Вопреки ожиданиям, скальд замолчал, но не перестал улыбаться.

— Я знаю, что и сам не без греха, — продолжил Рагнар, — но оба этих предложения ниже нашего достоинства, родичи. Ты, Сероволосый, ратуешь за трусость ради удобства. Советуешь уничтожить священную машину здесь, в глубине космоса, где никто не узнает о совершенном грехе. А ты, Острый Язык, воспеваешь бесчестье, подавая его в обертке из прагматизма. Мне было стыдно за неудачи на границе Мальстрима.

— Тогда каково твое предложение, Черногривый? — спросил ярл.

Кровавый Коготь посмотрел по очереди на каждого из своих старших братьев.

— Расскажите мне о Дне Бесчестья. Я хотел бы услышать всю историю, прежде чем приму окончательное решение.

Берек издал недовольное ворчание:

— В тот день я скрестил клинки с безумными Ангелами. И убил одного своими руками. На нем была кровь жителя улья. Кровь невинного, Черногривый. Все, что ты читал в архивах, — правда. У Расчленителей больные души, и в тот день мы все это увидели. Сомневаюсь, что кто-то из них еще несет свет Всеотца в своем сердце. Нет. Их геносемя деградировало и наполнилось скверной. Оно отравляет их кровь. Ты спрашиваешь о Дне Бесчестья? В этом нет нужды, Кровавый Коготь. Ты и сам все видел, когда один из них чуть не прикончил тебя на «Бариониксе». Тогда было то же самое. Только в масштабах целого города.

— Дефектную стазисную капсулу вряд ли можно сравнить с полем битвы, мой ярл. Расскажи мне о сражении.

— Что еще ты хочешь знать, кроме того, что сказано в архивах? Мне позвать рунного жреца, чтобы ты смог пережить этот день, как щенок в видениях инициации? Расчленители штурмовали шпиль улья, убили тысячи безоружных граждан Империума. Ослепленные яростью, они не отличали врагов от друзей. Мы встали у них на пути, чтобы защитить гражданских. Вот и все.

Рагнар все это уже знал. И не только из архивных записей, но и по размытым пикт-видео со встроенных в шлемы камер. Большая их часть была получена от отрядов Длинных Клыков, которые находились вдали от основного места боя, обрушивая на врага огонь тяжелых орудий.

— То, что я видел в архивах, неубедительно и вызывает подозрения, родичи.

Когда Рагнар замолчал, вновь повисла тишина. Ее нарушило скрипучее ворчание, исходившее от закованной в черное фигуры:

— Я был там.

Все до одного повернулись к воину в темной броне. Ульрик, древний волчий жрец, не стал ни с кем встречаться взглядом. Он смотрел в центр аннулюса на столе, как будто воспоминания о том событии хранились в камне.

— Я был там, когда мы достали клинки, чтобы наказать наших кузенов за то, что те убили невинных. Я был там и говорю по праву воина, видевшего все собственными глазами, а не слушавшего байки у костра, попавшие в архивы.

— Говори, старый отец, — попросил Рагнар.

Если Ульрику и было неприятно, когда его называли так, как старейшего мужчину в фенрисийских племенах, то он не подал виду. Возможно, слишком часто слышал подобное обращение от воинов всех Великих Рот и привык к этому.

— Я Ульрик, прозванный Убийцей своими друзьями и родичами, ибо я оросил иссохшую землю пятисот миров кровью врагов Всеотца. В тот день мы покормили воронов, как и Расчленители. Воинов в доспехах обоих орденов пало столько, что осколки их керамитовой брони ковром покрывали землю. Кровь мертвецов текла так, что земля размякла под ногами.

— Но мы победили, — подобострастно встрял Нальфир.

В голосе Ульрика звучал лед:

— Воины, которые в тот день еще не родились, сейчас видят знамена и трофеи, что мы вырвали из безжизненных рук в красной броне, и кричат о великой победе. Я же скажу, что мы тогда потерпели неудачу, не выполнили свой долг. Печать Дня Бесчестья лежит на каждом Волке, который там сражался. Стыд из-за того, что не остановили сынов Ангела раньше, и сожаление о том, что не стерли их с лица галактики, как грязь с подошвы сапога.

Глаза Ульрика были темными, словно старое железо, с крохотными точками зрачков. Голос волчьего жреца звучал грубо и уверенно, а во взгляде читалось спокойствие не чувствующего вины убийцы:

— Я не горжусь своими деяниями в тот день, когда Расчленители утратили честь. Возможно, справедливо утверждать, что ты понимаешь суть Империума лучше, чем кто-либо из присутствующих. Мы сражаемся в войнах Всеотца, но ты смотришь в самую душу Его империи. Ты знаешь, что ни один орден не будет обречен на проклятие только потому, что обратил клинки против невинных граждан Империума. Мы можем их за это ненавидеть, но анафеме за такое не предают. Наше столкновение тоже не может являться причиной, ведь ордены космодесанта начинают войну друг с другом, лишь их спровоцируют. И дело не в резне, которую они устроили среди безоружных гражданских. Причина их кровавого безумия лежит глубже, и их проклятие страшнее этих жутких преступлений. Если опираться на информацию из наших архивов, то можно узнать всего-навсего о решительном сражении ради мщения за мертвых. О войне, развернувшейся за жизни имперских граждан. Но разве сыщешь правду хоть в какой-нибудь хронике?

— Ну… — начал было Нальфир, но умолк, услышав тихое рычание Рагнара.

— Вот что на самом деле произошло в День Бесчестья, — произнес Ульрик. В его пепельно-серых глазах разгоралось холодное пламя. — Когда мы обрушились на них, полные ярости и негодования, когда желали наказать их за то, что они сделали, погибли десятки воинов с обеих сторон. А потом все закончилось. Оба ордена были обескровлены, но Верховный Король Гримнар и Сэт, повелитель Пилозубого Воинства, отвратили нас от опасной черты. Стычка закончилась прежде, чем смогла перерасти в хаос.

Рагнар был очарован видом старого воина, с явной болью повествующего об этих страницах истории ордена.

— В архивах говорится о ста семидесяти трех погибших Волках, — произнес он. — За одну битву. А вы называете это стычкой. Две сотни — это наши потери за десятилетие. Там была не простая потасовка, Убийца.

— И в архивах все правильно говорится, Черногривый. Трагедия только начинает разворачиваться. Вот почему Расчленители в действительности прокляты. Наш конфликт завершился с победой разума над безумием. Обе стороны успокоились, следуя приказам своих командиров. Прекращение огня должно было действовать, пока оба ордена не отойдут на свои позиции. Но оно продержалось недолго. Расчленители предложили вернуть наших мертвецов, чтобы мы могли забрать их священное геносемя. В обмен они потребовали передать трупы своих погибших их красным жрецам.

— Кровь Всеотца. Вы отказали, — медленно выдохнул Рагнар.

Ульрик кивнул, заново переживая тот давно прошедший день.

— Мы отказали.

Даже Нальфир, который был слишком молод, чтобы сражаться в том бою, молча смотрел на волчьего жреца. Рагнар тихо выругался, не веря своим ушам.

— И что потом? — спросил он.

— Они атаковали. Началось настоящее сражение за полдюжины мертвых тел. Расчленители не хотели позволить нам исследовать их мертвецов. Понимаешь? Они, должно быть, боялись того, что мы найдем в их крови. Какая бы скверна ни пылала в их телах, эта болезнь забирает у них все признаки разума в бою. И этот секрет они готовы сохранить любой ценой. Если бы ты смог забраться в архивы Адептус Механикус, я подозреваю, что нашел бы весьма скудные записи о переданных ими образцах генного материала для исследований за последние несколько веков. Они что-то скрывают. Нечто ужасное. Дегенерацию генного материала или неисцелимую духовную болезнь… Сложно сказать. Если бы наш орден состоял в лучших отношениях с Инквизицией и Адептус Терра, то мы могли бы свидетельствовать против Расчленителей и объявить их Экскоммуникатус Трайторис.

— Но мы встречаем наших врагов лицом к лицу, — прорычал Берек, — а не бежим за помощью к смертным, что правят от имени Всеотца!

— Все так, ярл Громовой Кулак, — бесстрастно согласился Ульрик.

— Но… — начал было Рагнар.

— «Но»? — повторил Берек, не веря ушам. — Тебя не было с нами в День Бесчестья, но ты скрестил клинки с одним из них всего несколько часов назад. Это дикие звери, все до одного. Если бы ты не убил того безумца, то был бы уже мертв. Их орден не достоин искупления, Черногривый.

— Ничто не сможет смыть с них грех устроенной бойни, но мы тогда нарушили одну из наиболее чтимых традиций. Забрав их мертвецов, мы не оставили им иного выбора, кроме как пойти в атаку, независимо от того, были они виновны или нет. Разве Волки не сделали бы то же самое, откажись другой орден вернуть тела воинов Фен-риса?

— Это иное, — ответил Уллер Сероволосый.

— Совершенно иное, — кивнул Берек.

— Разве? — Голос Рагнара был таким мягким, что практически звучал как издевка. — И в нашем собственном геносемени нет дегенеративных элементов? Разве мы, сыны Фенриса, — чистейшие из чистых? Или в нашей крови скрыт секрет, ради защиты которого мы будем убивать точно так же, как они?

— Я советую тебе, — медленно проговорил ярл Берек, — очень осторожно выбирать свои следующие слова, брат.

Мышцы Рагнара напряглись, он готовился встретить угрозу. Его дыхание участилось, и юный Волк увидел, как тот же охотничий инстинкт просыпается в остальных собравшихся космодесантниках.

— Я не обвиняю наш род в неверности Трону, — покачал он головой, — я только говорю, что в наших клетках тоже есть отклонения. Секрет, который известен только нам. Разве мудрецы Адептус Механикус, которые работают с нашим генным материалом, считают его нечистым? Могут ли они вообще что-то найти? Возможно, их исследования показывают аномалии, приводящие к неясным последствиям даже спустя все эти сотни лет. Возможно, им не хватает понимания. Отправляет ли Верховный Король Гримнар эти образцы? Или, может, наше положение как ордена Первого Основания обеспечивает отношение к нам, которого лишены Расчленители? Кто может на это ответить?

Берек скрипел зубами так сильно, что звук был ясно слышен во всем помещении. Из уголка его губ текла струйка слюны, а от низкого, рычащего голоса завибрировал камень столешницы.

— Мне больше не нравятся твои речи, Черногривый.

— Я не говорю ничего крамольного, повелитель. В крови Эйнхериев есть нечто, пробуждающее зверей в людях. Мы знаем это как проклятие Вульфена. Но что об этом думают на Марсе, если вообще что-то думают, я не знаю. Воин, с которым я дрался на «Бариониксе», не мог трезво мыслить. Что-то изменило его разум. Если мы узнаем…

Кулак одного из воинов ударил по каменной поверхности аннулюса. Это был Ульрик.

— Довольно! — произнес старый волчий жрец.

Это слово разнеслось по комнате, словно звон похоронного колокола. Напряженные мускулы расслабились. Разжались ладони на рукоятях покоившихся в ножнах клинков.

Усмирить Берека было непростой задачей. Он находился в своем зале для совещаний, в окружении ближайших родичей, каждый из которых поклялся слушаться его и подчиняться приказам ярла. Ульрик не входил ни в одну из Великих Рот, не был привязан ни к одному ярлу и не обладал званием, которое позволило бы ему отдавать приказы кому-то из волчьих лордов. Но в то же время он был Убийцей, носящим шлем самого Лемана Русса, а имя его уже больше сотни раз оказывалось в легендах ордена.

Звание и титул не всегда обеспечивали носителю власть. И Берек отступил, отпустив рукоять боевого топора.

Ульрик по очереди посмотрел в глаза всем собравшимся воинам.

— Черногривый говорит мудро. — Жрец направил взгляд своих пепельно-серых глаз на Рагнара. Костяные талисманы и резные деревянные обереги стучали по черной броне даже при малейших движениях. — Но в то же время неосторожно. Ты недавно вступил в ряды Волчьей Гвардии своего повелителя, Кровавый Коготь. Всегда руководствуйся честью и никогда не очерняй наследие Лемана Русса.

Рагнар запрокинул голову, выставив вперед обнаженное горло. Это был жест, характерный для Космических Волков, а не жителей Фенриса.

— Я понял свою ошибку и сделаю все, чтобы ее исправить.

Ульрик улыбнулся, услышав древнюю фразу. Но веселье угасло так быстро, что его можно было бы принять за иллюзию.

— Да будет так. Запомни, я не говорил, что на нас нет вины за День Бесчестья, Черногривый, но ни один орден не смог бы оправдать свои действия, забери он наших мертвецов для исследования. Нам не нужны подобные проверки, ибо мы не раскрашиваем наши лица кровью мужчин, женщин и детей, которых должны защищать. Не бросаемся с оружием на других космодесантников, когда наши ошибки всплывают на поверхность. Какие бы секреты Волки ни держали в тайне от других, мы храним их надежно.

Рагнар кивнул, добавив еще одно старинное выражение.

— Мы делаем не то, что законно, а то, что правильно.

Кулаки наконец ударили по столу.

— И учитывая все это, — продолжил Рагнар, — я знаю, что нужно сделать с кораблем Расчленителей. Уничтожить его было бы трусостью. Забрать — воровством.

— И поэтому мы просто оставим его здесь? — Улыбка Нальфира была кривой, а во взгляде не читалось веселья. — И ты позволишь такой добыче сгнить в пустоте?

— Нет, — покачал головой Рагнар, — вы все избегаете самого очевидного ответа.

Сероволосый понял, чего хочет юный воин, и резко хмыкнул:

— Ты не можешь это предлагать всерьез, Черногривый.

— Почему? — ответил Кровавый Коготь. — Это корабль Расчленителей.

— И?.. — спросил Нальфир.

— Мы его вернем.

Комната взорвалась громким хохотом. Уллер даже хлопнул Рагнара по плечу, оценив шутку.

— Ох уж этот юмор молодежи, — ухмыляясь, произнес Берек. — Один из них пытался перегрызть тебе глотку меньше трех дней назад, а ты выступаешь за то, чтобы оказать им такую услугу.

Уллер все еще посмеивался:

— Может, юнец хочет набить брюхо «Барионикса» нашими воинами, чтобы мы могли выскочить из засады, когда проберемся в глубь территории Расчленителей. Правда, Черногривый? Скажи, что это так, даже если придется соврать, и сможешь сохранить лицо, пока это еще возможно.

Только двое из присутствовавших не присоединились к общему смеху: сам Рагнар и старый Ульрик. Рагнар терпел унижение со сжатыми зубами во второй раз за прошедший месяц. Его пальцы медленно сжимались в кулаки. Юный воин уже практически слышал, как хрустят черепа боевых братьев под ударами его латных перчаток.

И Ульрик это заметил.

— Умерь свой пыл, Кровавый Коготь. Говори то, что считаешь нужным, ибо если даже твой ярл не слушает, то я весь внимание. Что мы получим, если вернем «Барионикс» безумным сынам Ангела?

Рагнар заставил себя успокоиться. Его ответ прозвучал почти ровно:

— Вы говорили, что у каждого ордена есть свои грехи и секреты. Не стоит забывать о наших собственных. Должны ли мы отправиться туда, обнажив глотки, и попросить прощения за то, что пустили им кровь? Нет, конечно. Мы правильно поступили, когда сразились с ними в День Бесчестья. Но это было тогда. Сейчас — другое время.

— И что изменилось? — фыркнул Нальфир.

— Все. — Несмотря на то что Рагнар смирил свой гнев, он не удержался и плюнул на палубу у ног скальда. Но, по крайней мере, был достаточно осторожен, чтобы не допустить попадания кислоты в слюну, что считалось бы проявлением неуважения. — Ты сам знаешь, что изменилось, Острый Язык. Небеса над Фенрисом потемнели, и жрецы всюду видят зловещие предзнаменования. Наши клинки нужно обратить против более достойных врагов. Пришло время разрешить этот конфликт раз и навсегда.

— Разрешить? — Скальд снова рассмеялся. — Мы разрешим его, когда победим. Уничтожим их всех до одного, как и подобает поступать с еретиками.

— И это полностью обескровит наш орден, Острый Язык. — Ольвек, первый из Волчьих Гвардейцев, которого прозвали Безъязыким за то, что он редко нарушал молчание, наконец присоединился к обсуждению. Старый воин хмурил брови под копной побелевших от времени волос. — Уничтожение Расчленителей обойдется нам слишком дорого, возможно, мы даже не сможем восстановиться. Думай, прежде чем заставлять нас выслушивать твои глупости.

Рагнар почувствовал, как все стало меняться, и не упустил возможность доказать свою правоту.

— Сколько раз мы скрещивали клинки с Расчленителями после Дня Бесчестья?

— Слишком часто, — сразу же буркнул в ответ Берек.

Кулаки загрохотали по столу, выражая согласие. Если Темные Ангелы и Космические Волки испытывали друг к другу сдержанную неприязнь, то встречи Расчленителей с Сынами Русса почти всегда заканчивались открытым конфликтом.

Рагнар кивнул, словно получив подтверждение своим мыслям.

— И каждый раз все доходило до крови, разлитой по снегу, земле и песку, прежде чем удавалось даже подумать о каких-то договоренностях или перемирии. Мы должны встретиться с ними, но на этот раз не как с врагами, а как с дальними родичами. И решить, можно ли восстановить наши старые братские узы.

— Ты считаешь, что нам стоит их простить? — спросил Ульрик.

— Мои собственные недавние… импульсивные… действия заставили меня наконец задуматься. Я не говорю о прощении, Убийца. Пока что. Для начала я предлагаю убрать клинки на время, достаточное, чтобы узнать правду. Если Расчленители действительно прокляты, то мы ничего не потеряем, увидев это своими глазами. И тогда можно достать оружие и прикончить врага. Но если они еще могут остаться нашими кузенами, когда придет Время Волка, тогда я предпочел бы понять это сейчас, а не проливать еще больше крови и пота в напрасной войне. Нам нужны союзники, родичи. Нам нужны те, кто встанет рядом, когда взойдет последнее солнце.

— Красивые слова, — вздохнул Нальфир с притворной торжественностью, — но эти предатели их не стоят.

— «Предатели» — опасное слово, брат. Целые армии Адепта Сороритас и Экклезиархии говорят то же самое о нас. Сколько разных организаций объявляло Волков предателями Империума за все те разы, когда мы игнорировали волю Адептус Терра? В нашей истории достаточно черных пятен. Много раз корабли Эйнхериев открывали огонь по имперским судам, и причины навряд ли будут понятны кому-то за пределами Клыка. Все, чтобы защитить нашу независимость. Как-то раз Волки атаковали флот Экклезиархии без предупреждения, просто за то, что те вышли на орбиту Фенриса.

— Чтобы они не успели высадиться на планету, — вставил Берек. — Они считали, что мы почитаем языческих богов больше, чем Всеотца.

— Мы не потерпим расследований, — добавил Уллер.

— И это наше право, — произнес Нальфир, — за нами не водится ничего такого, чего бы не делали другие ордены. Даже та недавняя глупая ситуация с Темными Ангелами не беспрецедентна.

— У каждой монеты — две стороны, скальд. Вот что я пытаюсь сказать. Нужно отделить истину от лжи.

Когда Рагнар закончил, в комнате повисла тишина. Она была долгой, и Кровавый Коготь по очереди встречался взглядом с каждым из присутствовавших, ожидая их решения.

Повисшее оцепенение было нарушено громоподобным ударом черной латной перчатки Ульрика по каменному столу. Затем он поднял руку и ударил снова, начиная медленно отбивать ритм.

Один за другим к нему присоединились и остальные. Нальфир ударил о столешницу последним, присоединившись к братьям только после ярла.

— Очень хорошо, — произнес Берек. В его глазах нельзя было прочесть ничего, хотя губы и сжались в тонкую линию. — Вы высказались, родичи, а ваш ярл вас услышал. Возвращайтесь к своим обязанностям. Я приму решение сегодня.

— Я останусь, — сообщил Ульрик, — нам с тобой нужно еще поговорить на эту тему, ярл Громовой Кулак.

Улыбка Берека была натянутой. Зубы скрипели друг о друга, как могильные валуны.

— Конечно, Убийца. Как пожелаешь.

В тот же день Нальфир пришел к Рагнару с ледяным взором и ножом в руке. Космодесантники нуждались в отдыхе меньше, чем обычные люди, и спали куда более чутко. Многие вообще старались избегать сна, сколько оказывалось возможным, позволяя отдельным фрагментам их генетически измененного мозга отключаться по очереди, в то время как тело продолжало работать.

Однако в настоящей дреме было что-то очищающее. Вдали от фронта воины Адептус Астартес иногда позволяли себе поспать, как простые смертные, погружаясь в подлинное забытье.

Космодесантники многих орденов предпочитали проводить редкие часы свободного времени в личных кельях. Но у Эйнхериев была другая традиция. В Великой Роте Громового Кулака воины спали стаями, как и их тезки — представители животного мира. Центральная комната казармы служила отряду и убежищем, и оружейной. Сервиторы и избранные рабы часто жили там же, спали, когда Волков не было, и выполняли обязанности прислуги, когда воины возвращались домой.

Один из них, оружейный сервитор, заметил своим кибернетическим глазом, как Нальфир крадется по комнате.

Голос, которым он поприветствовал скальда, был лишен всяческих эмоций.

— Господин Острый Язык, нужно ли вам…

— Ш-ш-ш-ш, — прошипел в ответ скальд, — тихо.

Нальфир был без брони. С глухим стуком он вскочил на каменную плиту, служившую Рагнару кроватью, и склонился над неподвижной фигурой Волка. Его глаза превратились в узкие хищные щелки, когда скальд начал несильно тыкать острием ножа в грудь боевого брата. Клинок звенел, попадая на поверхность черного панциря, вживленного под кожу Рагнара.

— Черногривый, — тихо прошипел Нальфир.

Пальцы сильнее сжались вокруг рукояти, пока скальд боролся с желанием пролить кровь надоедливого Кровавого Когтя. Рагнар по-прежнему не шевелился. С каждым вдохом он втягивал соленый запах пота боевого брата и отдельный резкий металлический запах ножа. И даже не открыл глаза.

— Черногривый, — повторил скальд, на этот раз сквозь сжатые зубы.

— Уходи, — пробормотал Рагнар, — или я отберу этот нож и вырежу оба твоих глаза.

— Не думаю. — Нальфир соскользнул с плиты, крутя нож между пальцами с ловкостью бывалого трюкача. — Нам нужно поговорить, Черногривый.

Наконец Рагнар сел, чувствуя неприятный зуд в местах, где разъемы для подключения силовой брони соединялись с кожей спины и плеч. Каждый из них воспалился и горел, как маленькая рана. Рагнару в первый раз за много месяцев удалось выбраться из брони, а Нальфир только что лишил его заслуженного отдыха, что, впрочем, было ожидаемо.

— Тогда говори.

— Ты недавно вошел в Первую стаю и жаждешь славы. Я вижу это по глазам. Ничего необычного, да? Но ты ставишь свои амбиции превыше потребностей роты.

— Если за этой болтовней скрывается какая-то глубокая мысль, то тебе следует побыстрее к ней перейти.

Нальфир покачал головой и вздохнул так, словно никогда не слышал ничего более трагичного.

— Очень эгоистично с твоей стороны, Черногривый. Мы с тобой должны быть братьями по оружию. Одна стая. Одно сердце. Одни мысли. А не тянуть воз в разные стороны.

Рагнар убрал волосы с лица и завязал их в обычный охотничий хвост на макушке. Он понял, что поспать ему уже не удастся.

— Ты для этого меня разбудил?

— Нет, чтобы вызвать на бой.

Нальфир крутанул нож, заставляя его плясать между пальцами, как сполох серебристого света. Как и Рагнар, он был без доспехов, бос и одет лишь в грубые кожаные штаны. Темную кожу покрывала сетка шрамов, оставшихся после сотен битв.

— Я должен угадать причину вызова? — спросил Рагнар. — Или можно считать, что ты хочешь просто потешить свою раненую гордость, потому что ярл прислушался к моим словам, а не к твоим?

Неуловимым движением Нальфир прижал лезвие ножа к глотке Кровавого Когтя. Острая серебристая сталь царапала небритую кожу на горле Рагнара. Скальд ухмылялся в лицо своему сопернику:

— Ты самонадеянное дитя, Черногривый. Получил красивый меч от аристократки на Терре и внезапно решил, что ты — повелитель стаи, самый свирепый, отважный и мудрый из нас?

— Ты обиделся, что меня назначили командиром?

— И посмотри, как ты справился с этой задачей, а? Здесь дело не в твоей детской вспыльчивости — в гордыне. Думаешь, я не вижу, как ты желаешь прославиться?

Зубы Рагнара блеснули в тусклом свете отсека.

— Я думаю, что ты испытываешь удачу, певец. Если тебя беспокоит твое положение в Первой стае, возможно, тебе стоит самому быть посвирепее, похрабрее и помудрее?

— Как мило слышать все это, — ласково и высокомерно прошептал Нальфир, — от необстрелянного щенка.

Рагнар двигался так же быстро, как и его боевой брат. Он вытащил костяной нож из чехла на голени и вдавил его под челюсть скальда. Одинокая красная капля скатилась по лезвию, наполнив воздух пряным химическим ароматом крови Нальфира.

— Необстрелянного? — выдохнул он в лицо брата. — Продолжай меня провоцировать, сказочник. Я буду носить боевую раскраску из твоей крови в течение года и дня, чтобы все знали, что это мой нож вырезал оба твоих никчемных сердца.

И если Рагнар был готов вспыхнуть, то Нальфир воплощал собой холод. Злоба скальда была спокойной и обманчиво мягкой.

— Ты, — улыбнулся он, — просто выскочка, изголодавшийся по славе ребенок. Дитя, играющее в мужские игры. Щенок, изображающий из себя охотника, и ты жив только благодаря безумной удаче. Но удача заканчивается, Черногривый. Всегда.

Рагнар ответил новым движением ножа, пронзив кожу боевого брата. Очередная струйка генетически модифицированной крови сбежала по клинку.

— Я знаю, что это было твоих рук дело, — выдохнул он. — Ты отключил стазисный замок на «Бариониксе» Это сделал ты, Острый Язык.

— Ничего ты не знаешь, необстрелянный юнец.

— Еще раз назовешь меня необстрелянным, — предупредил Рагнар, — и я подотрусь твоими свитками с обетами.

Нальфир наклонился ближе, так, что его рот приблизился к уху Волка, словно собираясь рассказать ему какой-то секрет. Его голос превратился в ядовитое, нарочито ласковое мурлыканье:

— Бестолковый. Необстрелянный. Щенок.

Рагнар ринулся вперед, и оба воина рухнули на палубу клубком молотящих во все стороны рук и ног. Все присутствовавшие в комнате рабы и сервиторы спешили убраться с их пути. Время угроз и оскорблений закончилось, и теперь воздух наполняли нечленораздельное ворчание и нечеткие проклятия, периодически прерывавшиеся глухим стуком попадавших в цель кулаков и ударами голов о металлический настил палубы.

Звук, с которым череп Нальфира треснул от удара рукояткой костяного кинжала, был похож на треск от удара молнии, расколовшей ствол дерева. С чавканьем, как будто туша упала на пол с мясницкого крюка, нож скальда вошел в живот Рагнара. Бесценная кровь космодесантников разлилась по палубе, отмечая путь, который проделали дерущиеся, алыми пятнами.

Нальфир ухватил Рагнара за собранные в пучок волосы и ударил Кровавого Когтя головой о пустующую плиту Уллера Сероволосого. Один. Два. Три раза. Смазанный кровавый отпечаток лица Черной Гривы теперь наблюдал за боем.

Скальд пропустил удар локтем в горло, достаточно сильный, чтобы отекшие ткани закупорили трахею. Следующий удар пришелся в подбородок, отчего вылетело два зуба. Когда хватка Нальфира ослабла, Рагнар, вместо того чтобы выйти из боя, увеличил напор. Момент, когда драка могла быть завершена, оказался упущен. Оба воина потеряли ножи, но никого из них это не беспокоило.

Они боролись как истинные воины, рожденные среди вечных морозов. В сагах Эйнхериев встречалось множество упоминаний о том, как родичи и члены одной стаи дрались друг с другом голыми руками. Большая их часть заканчивалась восстановлением отношений и клятвами в вечном товариществе. Уроки усваивались. Соперники становились братьями по оружию. Люди, которые хотели размозжить друг другу голову и пролить кровь, обнаруживали себя после драки смеющимися, ухмыляющимися и объединенными сильнее, чем когда-либо.

Не в этот раз. Драка завершилась, когда в сторону бойцов полетел железный стол, брошенный с силой фенрисийского зимнего урагана. Импровизированный снаряд попал углом в уже треснувший череп Нальфира. Скальд рухнул как подкошенный. Рагнару досталось по спине и плечам, отчего юный воин отлетел в сторону и впечатался лицом в стену, после чего с трудом поднялся на колени.

Лежа на палубе, оба воина дышали отрывисто, словно дикие звери.

— Н-н-нх, — проворчал Нальфир через окровавленные зубы. Если это и значило что-то, никто никогда об этом не узнает.

— Гр-р-р-рх-х. — Ответ Рагнара был столь же неясен.

В центре комнаты стоял воин в полном боевом облачении и скалился на поверженных родичей. Сам Русс не мог бы выглядеть более разъяренным.

— Проклятые Кровавые Когти.

— Я… — начал Нальфир, — я не…

Бронированный ботинок врезался в грудь скальда, сломав усиленные и сросшиеся ребра. Протест превратился в болезненный, щенячий рык.

— Тихо, — приказал новоприбывший воин, — оба заткнули рты! Вы тут все кровью залили. Всю мою стойку с оружием.

— Сероволосый… — смог выдавить Рагнар, поднимаясь на ноги.

Старый воин ударил его тыльной стороной кисти руки с силой, достаточной, чтобы оторвать голову простого смертного. Танки, идущие на таран, обладали меньшим напором. Рагнар покатился по палубе, полностью обессиленный.

— Я сказал: тихо. Оба. Это относится и к твоему умному языку, Черногривый, и к заунывным песнопениям скальда.

Уллер Сероволосый обошел общие покои стаи, осматривая учиненные разрушения и испуская медвежий рык каждый раз, когда видел очередную лужу крови.

— Не нужно быть рунным жрецом, чтобы увидеть знаки в этих пятнах. — Он указал на смазанный отпечаток лица Рагнара на своей плите-кровати. — Все указывает на одну простую истину: вы оба бесполезны.

Уллер направил дуло болтера в лицо Нальфиру. В темных глазах старого воина горело холодное пламя.

— Если ты думаешь, что я не пристрелю тебя, парень, то плохо меня знаешь.

— Ты не станешь. — Нальфир оскалил окровавленные зубы. — Сероволосый, брат мой, мы же оба из Первой стаи.

— И что это для тебя значит? — Уллер кивком указал на Рагнара. — Ты только что пырнул ножом своего брата по стае, а он в ответ пробил тебе череп. Глупо сейчас взывать к узам, связывающим нас, Острый Язык. И, когда я велел молчать, я это и имел в виду.

— Но, Сероволосый…

Раздался выстрел. Грохот в замкнутом пространстве комнаты был оглушительным, и рабы, и без того жавшиеся по углам, теперь зажимали ладонями уши.

— Ах ты тварь! — завопил Нальфир и схватился за кровавую культю, лишившись левой кисти.

Уллер по-прежнему держал раненых воинов на прицеле.

— Это не смертельно, дурень. Всего лишь рука. Если хорошенько попросишь, железные жрецы сделают тебе новую. — Он активировал устройство вокс-связи в бронированном вороте доспеха: — Ледяной Клык, говорит Сероволосый.

— Слушаю, — моментально отозвался Аскарваль, его голос с треском раздавался в динамике.

— Пошли за Убийцей. Его присутствие нужно у очага Первой стаи.

Аскарваль ответил раздраженным ворчанием, принимая приказ. Как только вокс-канал закрылся, Уллер наконец опустил болтер и покачал головой:

— Проклятые Кровавые Когти.

— Прекрати называть меня… — начал Нальфир, но болтер в мгновение ока поднялся для стрельбы.

— Я вижу, что одна кисть все еще растет из твоего запястья! — прорычал Уллер. — Еще слово, и лишишься и ее.

Нальфир прислушался к голосу разума и замолчал. Лежа на настиле палубы и чувствуя во рту вкус собственной крови, Рагнар оказался единственным, кто засмеялся в этой комнате.

Узник мерил шагами камеру. У него отобрали оружие и сковали руки за спиной с помощью энергетических кандалов. Он выглядел так, как можно было ожидать от Космического Волка: горделивый взгляд, шкуры зверей из родного мира, рунные надписи на броне, которые мало что говорили чужакам, не входившим в Волчьи племена и орден.

Откуда-то снизу, из-под каменного пола, доносился резонирующий звук ударов металла по металлу. Заключенный без конца ходил по клетке и ждал, потому что выбора в данной ситуации у него не было. Как и любой человек, рожденный под открытым бескрайним небом, он питал стойкое отвращение ко всему, что было связано с тюремным заключением.

Конечно, случившееся не стало неожиданностью. Удивляло только то, что он все еще был жив.

Воин повернулся к тем, кто взял его в плен, как только они вошли. Один из новоприбывших был капелланом, судя по священному медальону-розарию на шее. Он был смуглым, а лицо представляло собой мешанину из шрамов и кибернетических имплантатов. Участки с редеющими коротко стриженными волосами на голове перемежались плохо зажившими старыми ранами и страшными следами от ожогов.

— Ты самый уродливый человек, которого я видел, — сообщил ему узник, — но, именем Всеотца, я надеюсь, что ты гордишься этими шрамами.

Капеллан постепенно отключал многослойное отражающее поле вокруг камеры. Энергетические барьеры исчезали, сопровождаемые треском раскаленного воздуха. Когда воин в черной броне вошел в камеру, заключенный отступил от окованного железом входа, не демонстрируя дурных намерений.

— Я ищу верховного воина вашего ордена, — произнес Волк, — Габриэля Пилозубого, повелителя Расчленителей и владыку этого мира. Я долго ждал, чтобы поговорить с ним лицом к лицу и с глазу на глаз.

— Магистр Сет далеко отсюда, — ответил капеллан, — он ведет войну во имя Императора. Я брат-капеллан Скарат. Сержанта Ворэйна ты уже знаешь. Он был в числе тех десантников, что привели вас ко мне.

— Жрец, — поклонился узник, — вожак стаи. Приветствую вас обоих.

— Имен достаточно. Мы с братьями редко используем титулы. Ты тот, кого зовут Черной Гривой, так?

— Для своих друзей и родичей я — Черногривый. Чужаки обычно используют имя Рагнар. Такова наша традиция.

— Пусть будет Рагнар.

Рагнар оскалил зубы в хищной улыбке.

— Вы пришли, чтобы наконец поблагодарить нас за то, что мы вернули корабль? Много месяцев пути понадобилось, чтобы привести его в ваши небеса. Мой ярл выделил одного из своих навигаторов для путешествия. Это бесценный дар. И вы отплатили нам, бросив нас в это подземелье. Похоже, на Кретации принято оказывать гостям холодный прием.

Скарат свободно разговаривал на множестве языков и знал различные диалекты общего языка Империума. Он понимал речь Рагнара, но на нее слишком сильно повлияла культура Волков.

— Я пришел не для того, чтобы выражать благодарность, — произнес капеллан, — а чтобы судить тебя.

— Судить? Ха! Что за преступление я совершил?

Скарат подумал, что этот воин, вероятно, был одним из самых недалеких среди своих собратьев. Ответ на вопрос был очевиден: быть Волком — и есть преступление.

Поначалу Рагнар думал, что ни один из тюремщиков не ответит. Ни покрытый шрамами сержант, ни угрюмый седой капеллан.

— Ты Волк. Вот в чем твое преступление, — произнес жрец, глядя на Рагнара безжизненными глазами, — ты вероломный пес из ордена вероломных псов.

— А, то есть вы хотите меня казнить. Теперь я понял, куда ветер дует. Продолжить войну между нашими орденами, очевидно, для вас важнее, чем использовать шанс восстановить братские отношения. Как я понял, Нальфира ждет та же судьба?

Глаза капеллана были наполовину закрыты, а губы — плотно сжаты. Его голос был бесстрастен, как и взгляд.

— Вы оба погибли, как только появились в наших владениях. Так же как и мы, были бы обречены, зайдя на вашу территорию.

В первый раз с момента заключения гнев Рагнара вырвался наружу:

— Вы настолько забыли о чести, что приговорите нас к смерти, не выслушав?! Когда-то наши ордены были связаны братскими узами. Наше наследие идет из чистейших источников, от самых благородных отцов.

Скарат остался невозмутим.

— Времена меняются.

Рагнар клацнул зубами, как хищник с фенрисийских снегов.

— И это действительно так. Если вы подобным образом относитесь к тем, кто мог бы стать союзником, то какую бы тьму вы ни прятали в своих сердцах, она страшнее, чем думал кто-либо из нас. Убить меня будет правильно. Уж лучше смерть, чем такое гостеприимство.

Скарат на миг закрыл глаза и медленно выдохнул. Рагнар не мог с уверенностью сказать, что это было: то ли отражение эмоций, то ли попытка сдержать гнев. В любом случае узнать об этом Волку было не суждено, ибо, когда капеллан открыл глаза, в них не было ничего, кроме усталого самообладания.

— Тогда мы поговорим для архивных записей. Почему ты здесь, Волк?

— Что ты имеешь в виду? — удивился Рагнар. — Я уже говорил это тюремным сервиторам сотни раз. Ваши апотекарии накачали мою кровь сыворотками правды, и я позволил свершиться этому нарушению традиций, чтобы подтвердить мои — честные! — намерения. И мой рассказ всегда был одинаков.

Скарат подступил ближе, неся с собой характерный каменный запах старого керамита, оттененный горечью оружейных масел. Он встал лицом к лицу с Рагнаром и посмотрел ему в глаза так, как Волк и хотел, когда поприветствовал закованного в черное космодесантника. Знаки почета и украшения в форме дисков с зазубренными кромками, развешанные на броне капеллана, поблескивали в ярком свете длинных осветительных полос, пересекавших потолок камеры.

— Сейчас я спрашиваю тебя, Волк. А не мои рабы или боевые братья. Я задал вопрос. Скарат из Расчленителей, кастелян Черной башни. Это твой шанс изменить свою историю, прежде чем отправиться по Пути заходящего солнца.

Губы Рагнара искривились. Он старался не показывать беспокойство, но неприятный холодок уже начал подниматься по хребту. Если ему откажут в смерти воина и казнят здесь, в темной камере, это будет плохая, очень плохая смерть. Он не боялся такой судьбы, но от этого она не становилась менее привлекательной.

— Я пришел, чтобы узнать, возможен ли мир между нами.

— Ты лжешь, — незамедлительно ответил Скарат.

— Нет! — прорычал Рагнар. — Я не говорил ничего, кроме правды, каждый раз, когда открывал рот. Вы караете меня не потому, что я вру, а потому, что так проще, чем разбираться во всем.

— Да, — кивнул Скарат, — именно это мы и делаем. Лучше иметь врага, которого знаешь, чем незнакомца. На том куске камня, который вы называете родным миром, есть такое выражение?

— Есть похожее, — признал Рагнар, — но у нас это считается уловкой, которой трусы оправдывают свой страх.

Скарат покачал головой. Чувства, полыхнувшие было в его глазах, быстро угасли.

— Что за мир ты предлагаешь, Рагнар? Ты говоришь от лица всего ордена или одного командира?

— Нальфир и я представляем ярла Берека Однорукого из Громовых Кулаков. Он…

— Не имеет значения. Твой повелитель — это один воин, командующий одной ротой, так?

— Верно.

— И вместо того чтобы явиться самому и продемонстрировать свою искренность, он отправляет двух бойцов, которые слишком молоды, чтобы быть участниками Дня Бесчестья. Как же нам тебе верить, Волк? Даже если ты говоришь правду, то лишь за одну Великую Роту.

— Наш повелитель будет говорить с Великим Волком.

— Это ты так считаешь.

— Мы предлагаем сделать первый шаг на пути к восстановлению утраченного братства. Как вы можете просто отказаться?

— Потому что Волки лгут, Рагнар. Какую гарантию ты можешь дать, что, отпустив тебя, мы что-то изменим? Мы могли бы простить весь ваш орден, но вражда все равно останется. Разве ты не понимаешь? Ты не пришел с миром. Ты пришел посмотреть, действительно ли мы прокляты и обезумели. Потому что ты веришь, что мы были виновны в тот день, когда попрали честь. Расчленителям плевать на твои лживые извинения. У нас не осталось терпения смотреть на зубастые улыбки слепых волков.

— Постой, — Рагнар окликнул собравшегося уходить капеллана, — скажи, жрец. Ты назвал меня слепым. Почему?

— Разве не очевидно? Ты думаешь, мы ни разу не отправили послов на Клык за последний век? И что с ними стало? Вместо троих вернулись лишь головы, законсервированные в растворе из яда морского змея. Еще трое не вернулись вообще.

— Мне не говорили об этом. Я не знал.

— А если бы знал, то что это изменило бы? Расчленители десятилетиями бичевали себя за то, что случилось в День Бесчестья. Мы оплакиваем каждую каплю крови, пролитую тогда. Почему Волки этого не делают? Почему, когда мы скорбим и раскаиваемся, Волки лишь смеются и ухмыляются?

Капеллан устало вздохнул, так, как будто пытался объяснить принципы астрофизики вьючному животному.

— Почему Волки всегда уверены в своей правоте и действуют без стыда и сожаления? Как вы можете считать себя героями, когда на ваших руках столько имперской крови? Почему вы до сих пор верите. что являетесь единственным белым пятном в серой галактике? Вы же не можете все быть настолько слепы?

— Капеллан Скарат, — Рагнар шагнул вперед, — среди Волков есть те, кто готов принять свою часть вины за ту тьму, что повисла между нашими орденами. Не дайте этому шансу ускользнуть.

— Свою часть вины? За то, что хотели осквернить тела наших воинов? — Руки Скарата напряглись и потянулись к зазубренному кинжалу, висевшему в ножнах на поясе. — Твои братья попрали все принципы Адептус Астартес! В бездну Волков и их часть вины, Рагнар.

Капеллан развернулся и направился к железной двери.

— Завтра ты уйдешь по Пути заходящего солнца. На Кретации нет смерти лучше. Считай моим подарком то, что я дарую ее тебе, вместо того чтобы перерезать глотку здесь и сейчас.

— Сержант Ворэйн? — Рагнар обратился ко второму Расчленителю. — Прошу, скажи, что мудрость вашего ордена не заканчивается решениями этого безумного священника.

Сержант посмотрел Рагнару в глаза, после чего ушел, не говоря ни слова.

— Скарат!

Рагнар обрушился на закрывшуюся дверь. Керамитовая броня с грохотом ударилась об армированную сталь. Ни доспех, ни дверь не пострадали.

Замки щелкнули. Механические задвижки скользнули в гнезда. Похожий на жужжание ос гул отражающих полей снова заполнил пространство комнаты. Рагнару оставалось только скалить зубы и пялиться на запертую дверь, сжимая скованные за спиной кулаки.

Не может быть мира между орденами, воины которых так горды и упрямы, как воины Фенриса и Кретации. Рагнара раздражала перспектива позорной смерти в плену врага, но куда хуже было ощущение того, что умереть придется с осознанием правоты Нальфира.

Для Ворэйна недели шли так же, как и всегда, в бесконечном цикле работы и отдыха. У сержанта было немало обязанностей, и он исполнял их с непреклонной целеустремленностью, что делало его незаменимым в должности хранителя крепости.

Он презирал это назначение, жаждал участвовать в кампаниях ордена, однако был обречен оставаться в родном мире надолго в силу того, что прекрасно справлялся с возложенными на него задачами. Это своеобразное изгнание на Кретацию было необходимостью, в какой-то мере даже почетной. Но легче от этого не становилось. Клинок сержанта жаждал крови так же, как топоры и мечи остальных его братьев. Но им было позволено сражаться, в то время как Ворэйн должен был присматривать за неприступной крепостью.

А потом появились Волки. Скарат осудил и приговорил их к смерти, ни разу не посоветовавшись с сержантом. Ворэйн все еще не мог понять, как относиться к вмешательству капеллана. Скарат совершенно точно вышел за рамки своих обязанностей, но Расчленитель предпочитал считаться с мнением и наставлениями старшего воина в том, что касалось духа ордена.

Мир с Волками Фенриса? Правда?

Он был всего лишь сержантом. Навряд ли ему дозволено было принимать решения от имени всего ордена Расчленителей.

По залам всех крепостей Адептус Астартес постоянно разносились звуки, свидетельствовавшие о подготовке к войне: начиная ковкой оружия и заканчивая песнопениями и тренировкой воинов-космодесантников.

Замок из серого камня, высеченный в скале глубочайшего ущелья Кретации, не был исключением. Здесь Ворэйн хранил прошлое, настоящее и будущее ордена, а четыре боевые роты в это время воевали среди звезд во имя Императора.

Его же мир состоял из огромных арок и изгибающихся каменных стен. В ушах вечно стоял звон кузниц, занятых производством болтерных снарядов, и грохот этих самых снарядов, отстреливаемых на учебных полигонах, час за часом, час за часом.

Единственным, что отличало подземную цитадель Ворэйна от других крепостей-монастырей Адептус Астартес, было количество присутствующих в ней боевых братьев. В святилищах иных орденов количество космодесантников, прошедших полный цикл трансформации, могло доходить до сотни и даже больше. Они выполняли ритуальные обязанности и несли караульную службу. Однако твердыня Расчленителей была далеко не так многолюдна.

Ворэйн, не считая Скарата, чье поведение постоянно менялось от раздражительного до спокойно-умиротворенного, командовал меньше чем тремя десятками боевых братьев, которые помогали ему в подготовке нескольких сотен кандидатов. Со временем сержант обнаружил, что его коммуникативные навыки ухудшаются из-за отсутствия общения.

Поговорить можно было в лучшем случае только с капелланом. Большую часть оставшегося времени он проводил в обществе примитивных дикарей, отобранных среди местного населения в качестве потенциальных кандидатов, а их возможности для полноценной беседы были ограничены. Даже боевые братья обращались к Ворэйну все реже и реже, чувствуя, как тот пытается отдалиться от них, частично из-за обиды на почетное изгнание, частично потому, что все понимали: вскоре сержанта примут в совет командиров ордена. У роты скаутов не было формального лидера уже несколько лет.

Он часто наблюдал за тем, как дикари борются и дерутся на костяных кинжалах под сенью гордо реющих знамен, посвященных крестовым походам Расчленителей. Это были самые юные из кандидатов, совсем недавно попавшие в крепость, однако они уже значительно превосходили мускулами и количеством шрамов большую часть других граждан Империума.

Ворэйну казалось странным, что всего сотню лет назад он сам был членом одного из примитивных племен. Каким же маленьким тогда казался мир. Каждый день воин просыпался, ел, охотился и спал. Выживал. Было ли что-то еще? В те времена он и знать не мог об огромной галактике, равно как и о миллионах опасностей для человеческого рода, которые она таила.

Была в этой простой дикости какая-то невинность. Варварская чистота.

На этой планете человеческая жизнь не стоила ничего.

Родившись в мире, скованном льдом, Рагнар не понаслышке знал о планетах, не поддающихся колонизации. Кретация в этом смысле была такой же, как Фенрис. В окружавших его джунглях он видел ядовитое и блестящее от жары отражение собственной родины.

После полутора месяцев в тропических дебрях мышцы, поначалу просто зудевшие от усталости, начали сперва ныть, а потом болеть. Несколько дней назад низко висящая ветка какого-то громадного дерева расцарапала лицо Рагнара. Эти казавшиеся безвредными порезы теперь отекли и воспалились, а также постоянно зудели и источали запах застоявшегося гноя. Силовой доспех был пробит в нескольких местах когтями верещащих и скачущих тварей, похожих на гигантских ящериц. Эти монстры были размером с громовых волков, которых космодесантники Фенриса использовали как верховых животных. Оставленные когтями рептилий раны под быстро засыхающей смесью для ремонта брони горели огнем и болели, отчего воина мучили жар и ломота в суставах.

Улучшенный организм космодесантника пытался очиститься от попавшей внутрь инопланетной заразы, но не справлялся. Оба его сердца бились в неправильном ритме, и он практически чувствовал, с каким трудом работают органы, сопротивляясь действию всех ядов, сейчас бурливших в крови космодесантника.

Единственной пищей Волков за последние шесть недель было горькое, жилистое мясо плотоядных ящеров, что нападали на них. От такой еды голод отступал весьма ненадолго, в то время как внутренности скручивались в болезненный клубок.

У Нальфира дела шли еще хуже. От единственного укуса полосатого насекомого, размером с палец, один глаз опух, вены на лице космодесантника почернели и набухли, проступая сквозь непрерывно потеющую кожу. У скальда были и раны от зубов и когтей хищников, сумевших пробить броню, а из-за повышенной активности иммунной системы, бесконечно перерабатывающей токсины, бионическая рука отключилась несколько дней назад и с тех пор отказывалась подчиняться приказам.

— Тело отторгает ее, — сказал скальд, когда протез отказал в первый раз, — принимает искусственные нервы и мускулы за инфекцию и пытается избавиться от нее.

Они оба прекрасно понимали, что уже давно погибли бы без генетически улучшенных тел Адептус Астартес и священной керамитовой брони. Даже несмотря на сверхчеловеческую выносливость, Волкам нужны были еда и питье для поддержания сил. Вода из кишащей гадами реки, которую они нашли на днях, заставила их желудки скрутиться в спазмах даже после фильтрации через камни и кипячения. Кровососущие мухи неотступно следовали за ними медленным, ленивым облаком и питались насыщенной генным материалом кровью космодесантников.

В один из ночных привалов Нальфир, глядя на редкие звезды сквозь кроны деревьев, решил предаться размышлениям.

— Если Фенрис пытается окрасить снег в красный цвет кровью своих обитателей, то Кретация — это мир, пытающийся их отравить, чтобы удобрить костями и плотью свою проклятую землю.

— Поэтично. Звучало бы еще лучше, если бы у оратора нагрудник не был заблеван черным.

Нальфир театрально отмахнулся от Рагнара не функционирующим протезом кисти, издав веселый смешок.

Через несколько дней после отключения бионической конечности предплечье и локоть скальда начали резко болеть.

— Фантомные боли, — предположил было Рагнар.

— Да, наверное.

Еще через несколько часов его протез начал то дергаться, то дрожать, а боль превратилась в настоящую пытку и добралась до бицепса.

— Слишком уж сильно, чтобы быть плодом воображения, — сказал скальд.

Он мог игнорировать это ощущение. Нальфир вообще умел забывать о любой боли и продолжать сражаться, как и любой из его рода, но мышечные спазмы раздражали и приводили Волка в бешенство. Нервная система пришла в полный беспорядок из-за множества раздражителей и не могла больше надежно передавать сигналы от мозга. Половину времени воин проводил в горячечном бреду, ругаясь на языках разных миров, разбросанных по территории Империума.

Скальд следовал за Рагнаром, позволив Кровавому Когтю решать, когда им нужно было есть, а когда отдыхать.

— На нас охотятся, — заявил тот в один из вечеров.

Заходящее солнце по-прежнему нещадно палило, и оба десантника были покрыты вонючим потом. Воины брели по колено в грязи, перебираясь через болото.

Нальфир обернулся и отхаркнул кровавую слюну. Его глаз все еще не открывался, и в целом воин выглядел жалко. Он оступился и провалился в трясину по пояс. Что-то похожее на угря скользнуло в воде мимо бедра, оставив за собой дорожку слизи.

Рагнар протянул было руку, но скальд отбросил ее в сторону. Когда Нальфир поднялся на ноги, ему пришлось прочистить горло от скопившейся слизи, прежде чем Волк смог говорить.

— Кто?

— Сам посмотри.

Нальфир силился разглядеть хоть что-нибудь сквозь мутную завесу, которая заволакивала его оставшийся глаз. Рагнар показывал на что-то в грязи на берегу. Когда скальд наконец различил четкий отпечаток ноги закованного в силовую броню космодесантника, он заморгал, пытаясь заставить туман в голове хоть немного разойтись.

— Мы ходим кругами. Этот след может быть нашим.

Рагнар обернулся и раздраженно посмотрел на Нальфира.

— Я знаю, где мы шли. И это не наши следы, уж поверь.

— Значит, гостеприимные хозяева тоже здесь. — Нальфир рассмеялся впервые за много недель. — Похоже, они решили убедиться в нашей смерти? Не могут дождаться, когда планета сделает грязную работу за них.

— Если я не вернусь до рассвета, — сказал Рагнар, — иди дальше один.

— Что?

— Просто жди здесь, Острый Язык.

Мысли в раненой голове Нальфира постоянно путались. У него были проблемы даже с пониманием того, что говорит Кровавый Коготь, не говоря уже о том, чтобы разбираться в причинах его действий.

— Ждать здесь, — повторил он, — но зачем?

— Потому что другой наживки у нас нет. Стой тут и постарайся выглядеть уязвимым.

Нальфир мрачно фыркнул, как волк, услышав просьбу боевого брата. Он выбрался на берег и тяжело опустился на сухую землю.

— Можешь не сомневаться. Мне даже притворяться не нужно.

Ворэйн шел первым. Он представлял, насколько тяжелым пребывание на Кретации оказалось для фенрисийцев, и старался сдерживать темп, пока вел Волков вверх по каменистому склону. Из-за ненадежности мелких камней воинам периодически приходилось хвататься руками за какую-нибудь опору, чтобы не съехать вниз вместе с лавиной гравия. Чаще всего, когда Расчленитель оборачивался к своим спутникам, он видел, как те ползут на четвереньках, как звери, отказываясь сдаваться.

Высоко в небе светила луна. Влажные ночи на Кретации не приносили облегчения, не говоря уже о дне, когда палило безжалостное солнце. Пот потоками стекал по лицам Волков, и они дышали открытым ртом, изнывая от тропической жары.

«Как собаки», — подумалось Расчленителю.

Вскоре Нальфир начал отставать. Рагнар оставался рядом с боевым братом, не прекращая разговаривать с ним и сыпать ругательствами. Скальд не отвечал. Он хрипел на каждом шагу, с губ капала кровавая слюна.

Теперь оба его сердца бились неровно. Змеиному укусу в голени было два дня, но ранее иммунная система справлялась. Теперь же просто идти было мучительно тяжело — вся левая нога онемела и потеряла чувствительность. Хромота, которую удавалось скрывать в течение этих дней, наконец проявила себя.

— Заткнись уже, — выдохнул Нальфир, когда они еще сильнее отстали от Ворэйна, — Черногривый, помолчи немного. Слушай меня.

— Что случилось?

Скальд не прекращал ковылять вперед. Когда они дошли до очередного участка рыхлого щебня, он опустился на четвереньки и пополз, подволакивая ослабшую ногу и хватаясь единственной рукой за любую опору, до которой мог дотянуться. Камни со скрежетом оставляли новые царапины на керамитовых пластинах.

— Думаю, я умираю.

Смех Рагнара прозвучал подобно ружейному выстрелу.

— Откуда эта театральность?

— Слушай сюда, засранец, — голос Нальфира превратился во влажный шепот, — эта гадина, что свалилась на нас два дня назад. Ну та, с кинжалами вместо зубов.

Рагнар припомнил. Огромная рептилия бросилась на них с верхних веток какого-то дерева и обернулась смертоносными кольцами вокруг туловища, руки и ноги Нальфира. Не имея возможности задушить воина под панцирем брони, животное атаковало мягкое сочленение под коленом. Три из четырех зазубренных клыков пробили сустав и вонзились в плоть.

Нальфир остановился, пытаясь стряхнуть капли едкого пота с налитых кровью глаз. Справившись, космодесантник продолжил:

— Я не могу переработать яд. Он меня убивает.

Поняв, что скальд говорит серьезно, Рагнар перестал улыбаться.

— Подумай сам, Острый Язык. Это же просто змея.

— Ага, и морозный вирм — тоже просто змея, да? Но мы все видели, как они убивают Эйнхериев своим ядом. — К этому моменту Волки добрались до твердой скалы, и Нальфир заставил себя подняться на ноги. — Я сказитель. Собиратель историй. И знаю больше языков, чем звезд на ночном небе, брат.

Рагнар кивком указал вперед, где в пятидесяти метрах от них на скалу взбирался Ворэйн.

— Ты понимаешь кретацианский?

— Не то чтобы я считал эти урчания и щелчки за язык, — ухмыльнулся Нальфир, демонстрируя кровоточащие десны, — но да, я его знаю. Выучил много лет назад. Ярл Громовой Кулак хотел, чтобы я мог быть переводчиком, если мы встретимся с Расчленителями. Оттуда и знаю. Ворэйн говорил об этом по воксу.

— Он мог ошибаться.

— Мог. Но, судя по моим ощущениям, не ошибся. Моя кровь пылает, и я едва могу рассмотреть, что происходит дальше вытянутой руки.

Прежде чем Рагнар успел ответить, Нальфир выплюнул скопившуюся во рту черную кровь.

— Кости Всеотца, что за дурацкая смерть. Если расскажешь об этом кому-нибудь из братьев, то, клянусь, я приду за тобой с того света. Скажи им, что я умер, сражаясь с… Я не знаю. Чем-нибудь огромным, с зубами длиной с твою ногу.

— Кузены? — позвал Ворэйн, видя, что Волки начинают двигаться все медленнее.

— Все хорошо, — откликнулся Рагнар.

Нальфир весело захихикал.

— О да, — пробормотал он, — все просто отлично.

— Сколько тебе осталось? — спросил Кровавый Коготь.

— Не знаю. Недолго. Расчленитель, похоже, был удивлен, что я вообще еще жив. И скажу тебе со всей искренностью. Я чувствую себя так, будто умер вчера и забыл упасть.

В этот момент небеса решили обрушить на них косые струи тропического ливня, с легкостью пробившие густые кроны деревьев.

— Бывали у меня дни и получше, — признался скальд.

Рагнар не смог ничего ответить.

— Просто двигайся вперед, — сказал Кровавый Коготь через минуту.

За это Нальфир наградил его еще одной кровавой улыбкой.

— Тебе нужно поработать над вдохновляющими речами, брат. «Просто двигайся вперед»? Так-то ты подбадриваешь раненого родича?

— Я начинаю думать, что лучше бы ты все-таки умер, Острый Язык.

— Ха! — Скальд стер с лица зловонный пот грязной ладонью. — Это желание я исполню довольно скоро. Укусить обязательно должны были меня, да? Не тебя, нет. Только не с твоей проклятой удачей. Но удача заканчивается, Черногривый. Всегда. Я тебе когда-нибудь это говорил?

— Всего шесть или семь тысяч раз.

— Это, знаешь ли, правда. Ярл верит, что тебе суждено совершать великие деяния, но, может, он бы оставил надежду, если бы узнал, сколь ужасны твои вдохновляющие речи.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Рагнар.

— Ты правда такой тупой, Черногривый? — Нальфир сплюнул кровавую пену на камни. — Ты думаешь, я просто так доставал тебя с того момента, как ты присоединился к Первой стае? Знаешь, кто приказал мне тебя дразнить и испытывать каждый чертов день?

У Рагнара помутилось в голове — частично из-за откровения брата. частично от усталости.

— Все это было по приказу ярла?

— Громовой Кулак хитроумнее, чем думают в роте. Этот старый хорек постоянно затевает подобные игры и испытания, штук по десять зараз. Он велел мне изводить тебя, давя на гордость и амбиции. И в первую очередь — на твой горячий нрав. Нельзя быть Волчьим Гвардейцем, если ты не контролируешь ярость. Трон пламенный, брат, он был в ярости, когда ты убил того дурного Темного Ангела. Заставил меня удвоить усилия. Он вообще не был уверен, можно ли тебе доверять после того случая.

— Драка у очага Первой стаи.

Нальфир кивнул:

— И на борту «Барионикса».

— Я знал, что это твоих рук дело. — Рагнар снова ощутил руки безумного Расчленителя на своем горле, почувствовал, с какой невероятной силой воин сдавливает череп. — Что это ты разблокировал капсулу.

— Приказы ярла. — Нальфир улыбнулся, хотя это движение, безусловно, причиняло ему боль. — И ты же выжил, разве нет?

Рагнар не мог подобрать слова:

— Я… думал, что ты просто…

— Просто подонок? — Нальфир, казалось, обдумывает эту мысль. — Ну да, и это тоже.

— Острый Язык…

— Все, хватит. Заберешь мой топор с собой, ладно? Сероволосый сделал его для меня. Подарил в день, когда я пришел в Первую стаю. Мне бы не хотелось, чтобы он гнил в этой выгребной яме, по недоразумению считающейся планетой.

— Конечно, брат.

— Хорошо. Хорошо. Благодарю.

Нальфир перебрался через каменистый выход породы. От усилия из его носа побежала струйка крови. Волк втянул ее обратно.

— Еще не умер, — выдохнул он. — Еще. Не. Умер.

Деревья редели, в просветах между кронами показалось затянутое серыми тучами небо. Исчезла последняя защита от безжалостных струй ливня. Ворэйн ждал впереди, закинув топор себе на плечо. Когда воины добрались до него, Расчленитель бросил короткий взгляд на Нальфира, опустившегося на землю и привалившегося спиной к камням, после чего обратился к Рагнару через встроенные динамики шлема:

— Теперь ждем.

"Грозовой ворон" заходил на посадку с бреющего полета над вершинами деревьев. Краска на броне летательного аппарата уже покрылась потеками из-за воздействия кислотного дождя. Корабль заложил вираж с редким для авиации Адептус Астартес изяществом. Эта машина значительно уступала в размерах «Громовому ястребу» и обладала меньшей инерцией.

Очертаниями челнок напоминал сжатый кулак. В верхней части фюзеляжа орудийная турель медленно поворачивалась из стороны в сторону, беспрестанно сканируя небо в поисках врагов. Сервитор, навечно закрепленный за огневой платформой, ни на что больше не обращал внимания. Рагнар решил, что существо было создано специально для этого. Оно живет и умрет в этой турели без жалоб и вопросов. Определить, был этот сервитор мужчиной или женщиной, не представлялось возможным — в кабине сидел просто истощенный человек с серой кожей, напичканный кибернетическими имплантатами до такой степени, что понятия пола, личности и самосознания по отношению к нему были неприменимы.

Трап в носовой части корабля опустился, словно тот разинул пасть, открывая взгляду интерьер пассажирского отсека. В тускло освещенной кабине виднелись стойки для болтеров и ящики с патронами.

Ворэйн первым вышел из-под нависающей каменной плиты, худо-бедно укрывавшей космодесантников от дождя, навстречу буре как раз в тот момент, когда посадочные стойки «Грозового ворона» заскребли по каменистому плато. Волки услышали треск вокс-связи, когда капитан Расчленителей беседовал с пилотом. Силуэт последнего был едва виден сквозь бронированное стекло кабины.

Единственным предупреждением об опасности была тень, заслонившая луну лишь на миг. Размытый силуэт, сотканный из тьмы.

Штурмовые пушки корабля завертелись, пробуждаясь к жизни, но так и не успели выстрелить. Тень обрушилась сверху, сопровождаемая скрежетом металла и невыносимым грохотом. Рагнар успел разглядеть нечто огромное и крылатое — а потом оно снова исчезло, оставив после себя характерный запах рептилии и затихающий звон развороченного металла.

Турель исчезла, сорванная вместе с гидравлическими приводами.

Ворэйн бросился обратно в их сомнительное укрытие, выкрикивая в вокс какие-то команды для пилота. «Грозовой ворон» содрогнулся, отрываясь от земли. Турбины кашляли, изо всех сил стараясь побыстрее набрать высоту. Волков окатило клубами выхлопных газов. Все плато заволокло густой дымкой с резким запахом угля.

Космодесантники едва успели выхватить оружие, когда турель с оглушительным хлопком рухнула на землю чуть ниже по склону. Теперь она превратилась в комок искореженного металла и стеклянных осколков. Сервитор судорожно дергался в своем кресле, пытаясь по-прежнему делать свою работу, несмотря на то что через несколько секунд должен был истечь кровью. Рагнар наблюдал за его конвульсиями, пока существо случайно не убило себя, напоровшись горлом на осколок стекла.

«Грозовой ворон» не попытался сбежать. Пилот-Расчленитель ловко развернул машину, и тяжелые болтеры на его тупом носу открыли огонь по ночному небу. Огненные вспышки осветили зверя, когда он снова пошел в атаку, в одну секунду превратив размытую тень в плотоядную тварь. Огромные кожистые крылья хлопали, как паруса фенрисийского драккара в бурю. Когти, похожие на боевые мечи, сверкнули под струями дождя и вцепились в корпус корабля, отбросив его в сторону и заставляя пилота прикладывать неимоверные усилия, чтобы восстановить равновесие и вернуть контроль над машиной.

Существо приземлилось на склон так, что камни под ногами космодесантников содрогнулись. Черные глаза блестели, отражая лунный свет, когда зверь поворачивал свою клювастую, увенчанную костяным гребнем голову.

— Птирадон, — произнес Ворэйн. В его устах название рептилии звучало как проклятие.

«Дракон, — в ту же секунду подумал Рагнар, — из тех, что пожирают богов».

Три болтера проснулось одновременно, обрушив град снарядов на покрытую плотной чешуей плоть чудовища. Каждый снаряд высекал искры и разрывался, не причиняя толстой шкуре никакого вреда. Оказавшись под обстрелом, птирадон опустил громадную голову с костяной броней, предназначенной для защиты выпученных глаз, и ринулся вперед.

Рагнар отскочил с дороги надвигающейся твари и рухнул на каменистый склон, отчего поток мокрого гравия устремился вниз, к подножию горы. Ворэйн отступил в другую сторону, скрывшись в струях дождя и на бегу перезаряжая болтер.

Только Нальфир не двинулся с места. Он прицелился в сгибы крыльев рептилии, где виднелись когтистые пальцы. Существо двигалось с такой скоростью, что Волк трижды промахнулся на смешной для космодесантника дистанции, и в цель попал лишь один снаряд.

Но этого оказалось достаточно. Небольшая заминка в атаке птирадона позволила Нальфиру в последний момент отскочить вслед за Расчленителем, оттолкнувшись здоровой ногой. Челюсти рептилии щелкнули там, где секунду назад стоял космодесантник. Волк пополз в сторону, позволяя собственному весу увлекать его вниз по склону вместе с потоком камней.

Над полем битвы завис вернувшийся штурмовой корабль, направив нос вниз, и его тяжелые болтеры сделали то, на что более скромный калибр личного оружия десантников оказался не способен: поток тяжелых снарядов пробил чешуйчатую шкуру, подняв в воздух фонтаны крови и ошметков внутренностей.

Издав дикий вопль, зверь взмахнул разорванными крыльями и взлетел, обрушив свой гнев на корпус «Грозового ворона». Двигатели взвыли, сражаясь с резко возросшей нагрузкой, и, сопровождаемые надрывным воем перегретых турбин, сцепившиеся зверь и машина рухнули наземь.

Они приземлились на склон и покатились вниз, подскакивая, переворачиваясь и пылая. Двадцать метров. Тридцать. Пятьдесят. Наконец дымящаяся груда металла и плоти остановилась.

Повисла тишина. Рагнар направил болтер на лежащего внизу неподвижного дракона. Почти неподвижного. Волк заметил, что тварь еще дышит.

— Острый Язык! — позвал он. Скальд находился далеко внизу, совсем рядом с обломками корабля и раненым чудовищем. — Лезь наверх!

Нальфир чувствовал себя настолько слабым, что не смог даже рассмеяться. Прожить столько лет бессмертным воплощением Русса и Всеотца… и погибнуть от укусов тропических гадов. «Лезь наверх!» — сказал Рагнар. Лезть? Да он едва шевелился. Все, что он мог, — это продолжать дышать.

С неожиданно жалобным воем птирадон поднял голову, открыл глаза и посмотрел прямо на скальда. На таком близком расстоянии космодесантник понял, что выпученные глаза не были одноцветными. Посередине их пересекал вертикальный зрачок, еще более темный, чем черная поверхность радужки. То, что Нальфир принял было за воротник из костяных шипов вокруг шеи, задрожало и начало подниматься. Между иглами оказались натянуты кожистые, пронизанные сетью сосудов перепонки.

— Надевай шлем! — закричал Ворэйн откуда-то сверху. — Его яд вызывает слепоту!

На секунду Нальфир задумался о том, где же сейчас его шлем. Скорее всего, на «Хольмганге». Как и многие другие Волки, он не любил ограничивать свои обостренные чувства и частенько не брал его с собой, отправляясь на задание.

Секунда прошла. Кожистый воротник задрожал, после чего птирадон отвел голову назад и исторг струю склизкого яда из пасти. Жидкость расплескалась по броне Нальфира. Раненый Волк тем временем, зажмурив глаза, пытался дотянуться до отлетевшего в сторону топора.

— Не вдыхай эту дрянь! — донесся очередной крик Расчленителя. Как будто Волку нужно было еще одно предупреждение.

Он услышал, как тварь начала двигаться. Нальфир предпринял последнюю отчаянную попытку дотянуться до оружия, и его пальцы сжались вокруг рукояти и нащупали руну активации. Силовой топор пробудился к жизни, лезвие окуталось мерцающим полем энергии и зашипело от падающих на него капель дождя.

Скальд ослеп. Одна нога потеряла чувствительность от бедра до кончиков пальцев. Одна рука не функционировала. С ног до головы Волка покрывала токсичная слизь, проедающая броню и заставляющая легкие сжиматься в спазмах, стоило ему лишь немного вдохнуть. Все тело чесалось и болело от ранений и укусов, полученных на этой бесконечно враждебной планете. А единственными товарищами в битве оказались Расчленитель, несправедливо изгнавший Волка в безумные дебри Кретации, и Черногривый, которого в стае считали не то вспыльчивым дурачком, не то потенциальным наследником ярла.

Сам Нальфир считал, что Рагнар был и тем и тем.

Вдобавок ко всему скальд умирал от змеиного яда, превращавшего его кровь в густую слизь, полученного от твари с кинжалами вместо зубов, без труда пробившими волокнистые пучки искусственных мускулов силовой брони седьмой модели.

Он все-таки не смог сдержать смех и уже не мог остановиться. Из-за этого пахнущий серой и желчью яд все-таки попал в его легкие, отчего грудь и горло сразу же запылали, словно охваченные пламенем. Но даже когда приступ смеха стих, веки Волка оставались плотно сжатыми. Он решил, что лучше уж закрыть их самому, чем позволить яду попасть в глаза. Хотя он ничего не видел, но и боль от очередного увечья не отвлекала.

Нальфир Острый Язык поднялся на ноги в полной уверенности, что делает это в последний раз в жизни, взмахнул топором, попытался расслабить сведенные судорогой мышцы и вслепую развернулся к драконоподобному монстру, ползущему в его сторону.

Подволакивая ногу, скальд шел навстречу судьбе. Он встретит ее стоя, как и подобает воину Фенриса.

Рагнар увидел, как Нальфир ковыляет к громадному птирадону, и понял, что боевой брат ищет смерти, сделав выбор. Черногривый не стал открывать огонь по рептилии и не бросился вниз по склону.

Болтер в его руках пророкотал один раз, выплюнув единственный патрон в завесу дождя. Болт разорвался в метре от бронированного ботинка Ворэйна, окатив Расчленителя осколками и мелкими камешками, бессильно отскочившими от брони.

— Пусть дерется, — крикнул Рагнар кузену в чернокрасном доспехе.

После нескольких секунд колебаний капитан поднял сжатый кулак, что на языке жестов, принятом среди Адептус Астартес, означало согласие.

Рагнар опустил болтер. Фенрисиец шел умирать. Никто из товарищей не имел права мешать ему или помогать. Рагнар выкрикнул последнее прощание раненому скальду на языке их родного мира.

— Пусть Всеотец примет тебя к себе, Острый Язык.

Дорога до родного мира Волков заняла немало времени. Потоки варпа были милостивы к путешественникам, и фрегат Расчленителей «Стигимолох» без проблем добрался до окрестностей Фенриса. Такое путешествие при удачном стечении обстоятельств должно было длиться около полугода. Но «Стигимолох», один из самых быстрых кораблей в обескровленном флоте Кретации, управился всего за четыре месяца.

Этот легкий корабль с командой менее тысячи человек не стал заходить далеко на территорию Эйнхериев. Краткий телеметрический импульс был передан в космическое пространство Волков, но, когда патрульное судно с Клыка добралось до места, след Расчленителей давно простыл.

В точке, откуда исходил сигнал, находился единственный суборбитальный челнок модели «Аквила» без условных обозначений. Все его системы работали исправно, но он не смог бы добраться до Фенриса своими силами, а запасов кислорода имел всего на неделю. Все знаки, по которым можно было бы определить его принадлежность, были тщательно стерты с обшивки.

После сканирования челнока с помощью ауспика удалось узнать лишь то, что на корабле работал маяк, посылавший импульсы, как бьющееся сердце, а внутри было двое живых.

Когда «Аквилу» подняли на борт патрульного эсминца Космических Волков под названием «Атгейр», ее сразу же окружила стая Серых Охотников, держащих наготове болтеры и настороженно глядящих на опускающийся трап. Первым по нему сошел Рагнар из Громовых Кулаков, тащивший за собой стазисную капсулу размером с гроб. Он выглядел усталым и потрепанным, доспех покрывали множество зарубок и следы наспех проведенного ремонта. В руках воин сжимал чужой топор.

— Черногривый? — спросил командир Серых Охотников, узнав Кровавого Когтя, которого встречал когда-то на пиру в Клыке.

Рагнар кивнул бесконечно устало:

— Привет тебе, Укротитель Бури. Я привез домой останки Нальфира Острого Языка, погибшего в славной битве на Кретации. — Он глубоко вздохнул, смакуя отфильтрованный воздух ангарной палубы «Атгейра». — И у меня есть история для Великого Волка.

— Тогда тебе повезло, родич. Великий Волк охраняет Клык в этот сезон, пополняя припасы и набирая новичков для Волков, что Охотятся Среди Звезд. Ты сказал: Кретация? Это что, шутка?

Рагнар выдавил слабую улыбку:

— Долгая история.

Андар предпочел не озвучивать свои подозрения.

— Мы зарегистрировали двоих живых на борту челнока, — произнес Серый Охотник. — Кто твой спутник?

— Посланник, — ответил Рагнар, — опустите оружие.

На трапе появился второй космодесантник, облаченный в черно-красную броню. Он спускался медленно, держа руки на виду, чтобы показать, что не вооружен. На покрытом шрамами лице застыло напряженное выражение, ибо он был первым из своего рода, кто вдохнул воздух корабля Космических Волков, не сжимая при этом болтер и меч.

Андар Укротитель Бури обернулся к Рагнару. В темных глазах вожака стаи читалось недоверие.

— Он позволил взять себя живым?

— Это не пленник, — поправил брата Кровавый Коготь, — как я уже говорил, он прибыл как посланник.

Андар повернулся к безоружному воину и заговорил на готике:

— Великого Волка известят о твоем прибытии, Расчленитель.

— Да. Хорошо, — сказал капитан Ворэйн на ломаном фенрисийском. — Пришло время закончить эту войну, братья Волки.

— Сегодняшний день богат на безумства, — проворчал Андар, поворачиваясь к стазисной капсуле. Он провел кончиками пальцев по нагруднику возле сердца — традиционный жест, означавший скорбь по ушедшему брату.

— Ты говоришь, что Нальфир Острый Язык пал в бою. Как он умер?

Улыбка Рагнара стала напоминать ухмылку погибшего скальда, когда он произносил то, что велел ему сказитель. Он в точности повторил ложь Нальфира, о которой его попросили, хотя теперь это была чистейшая правда.

— Он умер, сражаясь с чем-то огромным, с зубами длиной с твою ногу.