Перевод: Ю. Зонис

Скриптор: Chaplain_Lemartes

Вёрстка и оформление: капитан Джек Воробей

WH40K-Eagle-Black-CMYK
WARHAMMER 40,000

Сорок первое тысячелетие. Уже более ста веков Император недвижим на Золотом Троне Терры. Он — повелитель человечества и властелин мириад планет, завоеванных могуществом Его неисчислимых армий. Он — полутруп, неуловимую искру жизни в котором поддерживают древние технологии, ради чего ежедневно приносится в жертву тысяча душ. И поэтому Владыка Империума никогда не умирает по-настоящему.

Даже находясь на грани жизни и смерти, Император продолжает свое неусыпное бдение. Могучие боевые флоты пересекают кишащий демонами варп, единственный путь между далекими звездами, и путь этот освещен Астрономиконом, зримым проявлением духовной воли Императора. Огромные армии сражаются во имя Его в бесчисленных мирах. Величайшие среди Его солдат — Адептус Астартес, космические десантники, генетически улучшенные супервоины. У них много товарищей по оружию: Имперская Гвардия и бесчисленные Силы Планетарной Обороны, вечно бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус. Но, несмотря на все старания, их сил едва хватает, чтобы сдерживать извечную угрозу со стороны ксеносов, еретиков, мутантов и многих более опасных врагов.

Быть человеком в такое время — значит быть одним из миллиардов. Это значит жить при самом жестоком и кровавом режиме, который только можно представить. Забудьте о могуществе технологии и науки — слишком многое было забыто и утрачено навсегда. Забудьте о перспективах, обещанных прогрессом, и о согласии, ибо во мраке будущего есть только война. Нет мира среди звезд, лишь вечная бойня и кровопролитие да смех жаждущих богов.

Огромное спасибо Нику Кайму за экспертную помощь с редактурой, а также Гаю Хейли, который помог мне разобраться, где все это происходило и почему.

Мне представлялось, что все самое ужасное я уже повидал. Долгое время я думал, что больнее всего — невозможность получить то, чего мы жаждем. Столетие проходило за столетием, каждое холоднее предыдущего, и эта мысль оставалась острейшим шипом, который отец мой вогнал в нашу плоть.

Но я так часто ошибался прежде — и вот ошибся вновь. В те дни, когда Разоритель сломал колесо судьбы и стены нашей темницы рухнули, мы поняли, сколь многое нам еще предстоит испытать. Ужаснее всего, видишь ли, была не невозможность обрести желаемое. Получить то, чего мы желали, — вот самое ужасное.

Цитата приписывается примарху Мортариону

I. МИЛОСЕРДИЕ

Глава первая

— Раз, два, три.

Он продвигается вперед. Его когтистая перчатка осторожно разгребает завалы. Свет мерцает — сернисто-желтый, прерывистый, как пульс умирающего.

— Четыре, пять.

Ему не хочется считать. Его губы движутся непроизвольно, словно следуя давно заученному маршруту, снижая нервное напряжение. У чисел есть власть, как известно любому проницательному человеку, — но все же он не хочет ей подчиняться.

— Шесть.

Он наконец-то вырывается из-под груды металла, из-под горы железа и мертвой плоти. Сабатонами, раздвоенными, как копыта дьявола, он находит опору и отталкивается. Он вытаскивает себя из-под руин, с сипением втягивая воздух сквозь проржавевшую решетку вокса.

— Семь.

Это идеальное число, одно из тех, что означает достижение желаемого и конец пути, но также и начало, и сам путь. Число «семь» дает ему силы, хотя он об этом и не просил. Оно всегда придавало ему сил, даже до его долгого преображения, и он смутно помнит об этом. Но теперь это просто привычка. Теперь многое превратилось в привычку.

Он встает на ноги. Обломки скатываются с его спины и с лязгом сыплются на палубу. Издалека доносятся гудки тревожных сирен, слабые и приглушенные. С потолка, окруженный облачком тусклых искр, свисает кусок кабеля толщиной с торс взрослого мужчины. Гравитационное поле неисправно. Он чувствует себя легче, чем полагается. Его древняя броня должна быть тяжелее. С годами она обросла патиной, стала толще и как будто бы мясистее, покрылась шрамами ожогов и кружевом обнажившихся силовых кабелей.

Спотыкаясь, он подходит к рабочей станции сервитора. Злосчастный оператор, сросшийся с палубой, застыл, его пальцы замерли в паутине сенсорных разъемов. Это существо мертво, последние остатки его мозгов вышибло из черепушки — в каком-то смысле лучший для сервитора исход.

Выживший прижимает крупные пальцы к консоли управления, и по измазанному сажей кристаллическому экрану бегут руны, повествующие о состоянии судна.

Он видит, что корабль еще жив. Враг «Милосердия» скрылся из виду. На секунду он задается вопросом, сыграл ли какую-то роль в его бегстве — или это просто еще один знак того, что от него разбегается всё.

— Драган, — произносит он в вокс, но в ответ слышит лишь статику.

Теперь и другие начинают приходить в себя. Он видит, как один из братьев выбирается из-под просевшей балки, и глазницы его шлема светятся во тьме ярко-зеленым. Он видит, как, вздрогнув, оживает сервитор, чье луковицеобразное брюхо свисает с диска тактической колонны. Он видит, как Маленький Хозяин плюхается вниз с искрящего мотка кабелей. Нурглик визжит, ударяясь о палубу, и Астартес бережно его поднимает. Существо ласково воркует, а затем сворачивается, утыкаясь носом в его локоть, и тихонько щелкает игольно-острыми зубами.

Он начинает вспоминать. Складывать обломки мозаики. Это только кажется, или теперь он соображает медленнее, чем раньше?

Маленький Хозяин принимается слизывать кровь с его потрескавшейся керамитовой брони.

Разумеется, он соображает медленнее. Все вокруг замедляется, становится вязким, словно он пытается бежать под водой. Конечно же, это Дар. Одна из великих целей.

Воркс разворачивается, рассеянно похлопывая Маленького Хозяина.

— Включите свет, будьте любезны, — ворчит он, — и заводите движок.

Мостик подчиняется приказу. Члены команды, пошатываясь, выходят из темноты, выпрямляются у наполовину расплавившихся когитаторов, стирают с глаз пот и слизь.

Вокруг них «Милосердие» начинает оживать. Нелегко убить подобный корабль. Нелегко убить любого из них.

— Один... — бормочет он, начиная отсчет заново.

Драган с рычанием поднимается на колени. Раб-артиллерист, спотыкаясь, спешит к нему — возможно, хочет помочь. Что за самонадеянность! Он отшвыривает изуродованного человека к стене и слышит сухой треск ломающихся костей. Затем Астартес разворачивается и встает во весь рост. Неподалеку зияет вход на орудийную палубу. Его крыша, оплетенная гниющей проводкой, словно паучьими сетями, теряется в темных облаках наверху.

Похоже, тут прогремел чудовищный взрыв — достаточной силы, чтобы поджарить гравгенераторы «Милосердия» и сместить воображаемую ось корабля. Этот космолет был здоровенной, увесистой зверюгой, значит, повреждения произошли колоссальные, и их эпицентр находился совсем неподалеку.

Драган снова и снова хлопает по боковине шлема — достаточно сильно, чтобы привести в чувство оптическую систему. У него мерзкое настроение, и вдобавок его мучают сомнения — а не он ли каким-то образом послужил причиной катастрофы? Если так, Воркс ему точно плешь проест.

Канониры постепенно приходят в себя. Несколько дюжин валяются внизу, на окутанной мраком палубе, с оторванными руками и ногами или раздавленными ребрами. Светильник, висящий на длинной цепи, раскачивается над ними, словно кадило. Ствол ближайшей пушки — двухсотметровой железной гаубицы — выдвигается сквозь облако зловонных испарений к орудийному порту в планшире. Опорные столбы лафета уходят глубоко в нижние палубы. Большая часть затвора по-прежнему состоит из черного металла, толщиной метр в самой его тонкой части и практически неподъемного. Лишь края медленно преобразуются в органику — тонкие, словно волосяные фолликулы, нити, прорастающие внутрь со скоростью движения ледников. В конце концов они достигнут цели и поглотят всю неорганику, заменив ее более прочной тканью мышц и сухожилий.

В шести метрах от Драгана поднимается на ноги капитан-артиллерист Кодад. Среди Непреображенных он — один из старших по званию, и его крупное тело все еще покрывает что-то типа мундира. Его кожа приобрела свинцово-белый оттенок, а шею усыпали волдыри — однако в самых паршивых имперских ульях он все еще может сойти за обычного человека.

Драган глядит в покрытые копотью окуляры капитана, а затем его взгляд скользит вдоль длинных рядов гаубиц.

— Какие у нас повреждения?! — рычит он.

— Значительные, — шепчет Кодад.

Теперь он всегда шепчет — похоже, один из его Даров вызвал атрофию голосовых связок.

— Это займет какое-то время.

Драган сердито ворчит. Он чувствует запах прометия, смешавшийся с другими, куда менее приятными ароматами. «Милосердие» где-то истекает кровью.

— Вы успели дать залп?

Кодад смотрит на Астартес. Его глаза, черные в черном, не мигают.

— Шесть, господин.

— Шесть...

— Можно сказать, я горжусь своей командой, повелитель.

Драган снова сердито ворчит:

— Однако этого было недостаточно, так ведь?

Рявкнув это, он устремляется к выходу. Его ботинки вязнут в месиве мягкой плоти, заливающей палубу — вечной дьявольской похлебке, булькающей и бродящей в каждой щели.

— Я вернусь через час. Если хоть одно из орудий не будет боеспособно, я прикажу выпороть заряжающих. Давай, двигайся.

* * *

Воркс спускается с мостика, направляясь в глубь корабля. По мере его продвижения загорается все больше люменов. Время от времени из-под потемневших плит палубы слышится лязг. Сервиторы — они по-прежнему называют так шайку монстров, от которых остались одни сращенные с чудовищными телами головы и которые выполняли всю черную работу на корабле, — расступаются перед ним, возвращаясь к жизни. Некоторые из них почти неотличимы от людей, с двумя руками и ногами и с головой, данной при рождении. Но большая часть выглядит совсем иначе. Одни напоминают насекомых, а других почти поглотили стены коридора, и их высохшая плоть слилась с трубками, качающими питательный раствор, и с силовыми кабелями. Единственное, что осталось, — это полуразличимые лица. Они глупо таращатся на проходящего мимо Воркса, и остаточные навыки распознавания заставляют их челюсти подрагивать.

В голове Воркса копошатся ленивые мысли. Было время, когда между жизнью и смертью проходила четкая граница. Человеческое тело существовало какое-то время, отдельно от собратьев, пока не умирало и не возвращалось в перегной. Но теперь между жизнью и смертью пролегла вся палитра оттенков. По всем параметрам, изрядная часть его команды наполовину мертва или, может быть, наполовину жива, и их принудительная вахта поддерживается диким сплавом древних биотехнологий и еще более древней некромантии.

Воркс бросает взгляд на одно из погребенных в стене лиц. Ни глаз, ни носа — только распахнутый рот, плотно набитый селекторными линиями связи. Нижняя губа подрагивает. Ворксу интересно, может ли это существо ощутить его присутствие. Он протягивает руку и мягко касается иссохшей щеки.

Затем он снова пускается в путь. Нет смысла слишком глубоко задумываться о таких вещах. Все это часть великого множества, бесконечного разнообразия, которому он служит и которое хочет распространять и дальше. В другой реальности у него, возможно, и было бы достаточно свободного времени, чтобы изучать этих созданий, постичь, как далеко могут зайти разложение и способность к регенерации, прежде чем система даст сбой, — но сейчас, конечно же, у него другие стремления.

Сипло дыша, он спускается по длинной спиральной лестнице. Его легкие наполовину залиты жидкостью, и он пока не может убедить себя в ценности этого Дара. С другой стороны, в прошлом он часто нелестно думал и о других Дарах и лишь позже понимал их истинную значимость.

— Прости меня, — тихо произносит он, обращаясь к устроившемуся у него на локте Маленькому Хозяину.

Крошечный демон хихикает, а затем пукает жидким пометом в сочленение доспеха. Возможно, это символизирует прощение.

Воркс достигает цели. Теперь он глубоко внизу, в сжавшемся сердце центральной шахты «Милосердия». Здесь бьет в ноздри густой земляной запах. Астартес видит бледных червей, копошащихся среди гниющих металлических конструкций. Черви не длиннее его ногтя. Они светятся. У них много глаз. И длинные зубы. Зачем червям зубы?

И вот опять. Он слишком любопытен — это всегда было его недостатком.

Перед ним дверь. Она сделана из дерева. Трухлявая рама пронизана тысячами жучьих ходов, словно решето. От двери несет другим миром. Ржавые железные засовы и петли скрипят, когда дверь открывается. Облако темно-зеленых зловонных паров переваливается через порог и застывает плотным занавесом. Воркс входит внутрь и оказывается в темных покоях, где вьется туман и стоит сочный запах гнили.

Столы, вырезанные из толстых брусьев такого же трухлявого дерева, стонут под тяжестью пожелтевших от времени книг. Свечи мигают в подсвечниках, стараясь не погаснуть в условиях повышенной влажности. Из тьмы посверкивает множество крошечных глаз, злобных и кроваво-красных. Тикают часы, скрипят древние механизмы, а под куполообразным потолком поворачивается колесо с крючьями.

— Ты не пострадал? — спрашивает Воркс.

Во мраке копошится какая-то фигура. Лицо человека наполовину скрыто толстым капюшоном мантии. Под сенью капюшона угадываются свидетельства многих Даров: язвы, чумные бубоны, вздувшиеся вены, пульсирующие черной кровью.

— Нет, не особо, — отвечает Филемон-Счетовод, кивком приветствуя Воркса. — Тут слишком глубоко. А вот вам там наверху пришлось туго, да?

Воркс сдержанно улыбается:

— Мы все еще живы. Наверное.

Он оглядывается. Вдыхает густую вонь, видит множество Маленьких Хозяев, рассевшихся на верхних полках. Те лыбятся ему в ответ, рыгают и верещат.

— Этот упал с большой высоты. Может, тебе стоит на него взглянуть.

Он протягивает Счетоводу своего подопечного. Тот поднимает рыхлое, словно ком теста, тело мелкого демона к мерцающему свету и поворачивает в латных перчатках.

— Похоже, так и было, — бормочет Филемон, обращаясь к Маленькому Хозяину. — Думаю, тебе лучше остаться на какое-то время со мной. Будешь мне помогать.

Сунув руку в кошель, он достает оттуда что-то мясистое, все еще покрытое ресничками, и скармливает миниатюрному чудищу. Крошечный демон довольно рыгает и прыгает на полку к собратьям, где немедленно начинается оживленная свара.

— «Милосердие» ранено, — замечает Филемон и тянется за фитилем, чтобы зажечь больше свечей. — Я чувствую это даже здесь, в глубине его чрева.

— Оно исцелится, — отвечает Воркс.

— Что произошло?

— Не знаю.

Воркс склоняется над большой стопкой книг, гримуаров и гроссбухов. Некоторые из них открыты, и на страницах виднеется паутина чернильных диаграмм и таблиц.

— Мы ввязались в стычку. Они выслали пару абордажных групп, но в космосе наши силы оказались равны.

Покачав головой, Воркс добавляет:

— Со временем мы узнаем правду.

Филемон поднимает руку и чешет подбородок. Что-то лопается, и его пальцы жирно блестят.

— И куда это нас завело?

— Слишком далеко оттуда, где мы должны быть.

Филемон замолкает, и костяшки счетов на его поясе отчетливо щелкают.

— Опасно.

— Не более, чем обычно, — парирует Воркс. — Ты проведешь вычисления?

— Если желаешь.

— Мне следует больше доверять тебе.

Филемон бросает на него суровый взгляд.

— Но так и есть, магистр осад. Ты умеешь доверять.

— Иногда кажется: это все, что мне остается.

— Все только начинается. Я говорил тебе: «Когда чаши весов выйдут из равновесия». Ты мог бы проявлять больше оптимизма.

Воркс прикусывает губу. Он ощущает вкус собственной крови: густую жижу, терпкую от кислоты и желудочной гнили.

— Но в какую сторону они склонились, а? — задумчиво произносит он, проводя пальцем по переплету ближайшей книги. — Мы можем пойти по неверной дорожке. Так уже бывало раньше.

Филемон фыркает и бросает на командира сердитый, хотя и полный странной привязанности взгляд.

— Есть такие создания, морские хищники, которым надо постоянно двигаться, иначе они умрут. Вот образец, по которому мы живем. Если мы остановимся в пустоте, то погибнем. Или «Милосердие» убьет тебя. Или Драган, или Гарстаг. Если ты остановишься здесь, если задумаешься, если поддашься сомнениям, они скормят твои кишки собственным фамильярам.

Воркс не улыбается.

— Ты твердишь мне это уже сотню лет.

— Тогда мне остается лишь надеяться, что в этом году ты прислушаешься.

Воркс пожимает плечами. Его нижняя губа морщится, напоровшись на зазубрины внутреннего шлема. Больше он не способен снять шлем. Очень немногие из его команды способны на это, по крайней мере, из тех, которые долгое время оставались Несломленными. Они уже давно перестали быть созданиями из плоти, облаченной в керамит, постепенно превращаясь во все более крепкий сплав того и другого. Одна из сотен причин, почему их так сложно убить: связь бойцов Воркса со своей защитной броней намного прочнее той, что выпала на долю их имперским собратьям.

— Сделай расчеты, — повторяет командир.

— Они покажут лишь часть картины.

— Лучше так, чем ничего.

Воркс поднимает взгляд на Маленького Хозяина. Тот спокойно спит, обрывки кожи и кератина колышутся на его вздымающемся брюшке. Воркс чувствует запах разложения, крошащегося пергамента, медленно проседающей палубы под ногами и потолка над головой.

Число вечно. Это форма, а не содержание. Это последнее, что остается, когда мозг превращается в гниющую похлебку из щупалец и отростков, годную лишь на пропитание жадных тварей из самых темных глубин. Ты можешь полагаться на числа. Порой Воркс гадает: а не следует ли и сам Повелитель Смерти той же привычке, словно число служит напоминанием о другой жизни, возможной в другой галактике. Воркс помнит, что его властелин сказал ему на Чумной планете, и задается вопросом, а не предвидел ли тот все случившееся. Некоторые склонны недооценивать проницательность Мортариона.

— Мне надо знать, — произносит он, отворачиваясь от книг и плесени. — Сделай это для меня, прошу.

— Разумеется, — отвечает Счетовод, провожая командира взглядом. — Все, что пожелаешь.

Глава вторая

Корабль движется.

Культиватор машинариума, Ро Тве, ухитряется разжечь третью топку, и по трубам вновь текут ихор и пламя. Зажигается еще больше люменов — поначалу неверным, мерцающим светом, но затем из-за стеклянных панелей льется привычное грязно-желтое сияние.

Популяция тоже начинает приходить в движение. Многие погибли либо в результате обстрела твердотельными снарядами в пустоте, либо после того, как щиты корабля рухнули и отродья Трупа-Императора проникли на борт, — однако остались еще тысячи тысяч, обитающие в темнейших глубинах судна. Добраться до каждого из них практически невозможно.

У них белая кожа, повисшая на окостеневших хрящах, черные глаза без зрачков и пальцы, ставшие длинными и жесткими после растерзания стольких тел. Некоторых из них еще можно технически отнести к человеческому роду, однако большинство перешли в другие таксономические классы. Подобное разнообразие любопытно.

Они обитают в тех частях «Милосердия», куда Несломленным нет особого резона спускаться, — не считая, быть может, спортивного интереса или охоты. Корабль огромен, как и многие из заселенных ими областей.

Корпус корабля был заложен в тридцать четвертом тысячелетии на верфи мира-кузницы Лаште, и ему дали имя «Бессмертная доблесть». Не прошло и года после окончания строительства, как он поступил в состав линейного флота «Архон» под командованием неопытного капитана Лютреции Праск. Его экипаж, состоящий из более чем тридцати тысяч рядовых и старшин, набирался в основном на призывных пунктах Космофлота, находившихся за Кольцом Скорби, и был признан годным к службе после четырех инспекционных осмотров. Как и все крейсера типа «Коринус», корабль был тяжело вооружен, снабжен лэнс-излучателем и несколькими батареями макропушек, что контрастировало с довольно слабыми щитами.

Со временем имперские командиры разлюбили этот тип крейсеров, хотя «Бессмертная доблесть» с честью прослужила еще пятьсот лет, и список ее побед даже несколько превысил то, что предполагалось возможным.

Праск погибла в бою, не прослужив и двадцати лет. Ее сменила череда капитанов, продвинувшихся с нижних палуб. Крейсер был сам по себе целым миром, и лишь величайшие боевые звездолеты могли позволить себе нанимать высших офицеров извне — большинство капитанов рождались, вырастали и проходили военную подготовку на своих кораблях. Последний из этой когорты, Ортан Геммо, принадлежал к той же традиции. Говорили, что он любил крейсер больше, чем собственных детей, — которых, отметим, народилось два десятка, прежде чем прискорбные обстоятельства помешали ему продолжить восполнять население Империума со столь похвальным усердием.

Эти обстоятельства приключились при битве у Боргейского Прохода, яростной схватке, в которой Империум потерял два десятка космолетов и контроль над тремя субсекторами. К тому времени, когда несущие возмездие флоты вновь восстановили власть над регионом, — а произошло это больше шестидесяти лет спустя, — от «Бессмертной доблести» не осталось и следа. Единственное, что обнаружили в последней точке пребывания крейсера, — это вращающийся кусок металла, а на нем, по слухам, накрепко прибитое гвоздями и промерзшее насквозь тело Геммо.

Вот, собственно, и все. Крейсера типа «Коринус» продолжали служить Империуму, пользуясь все меньшей популярностью. Когда в случайных стычках последующих веков стали появляться их производные, оказалось, что они изрядно изменились под воздействием скверны Ока. Эти модификации и искажения одновременно ужасали, восхищали и внушали отвращение изучавшим их техножрецам. Один из безвестных ученых, влачивший унылое существование в какой-то незначительной цитадели мира-кузницы, внес правки в свой отчет об этих исследованиях. Он изменил название «Коринус» на «Отвратный» — возможно, это было какой-то невразумительной марсианской шуткой. Однако Адептус Механикус, не отличающиеся чувством юмора, восприняли его поправку буквально, — и, распространившись со скоростью вирусной эпидемии, это название стало основным для тех немногих представителей данного класса космолетов, что еще попадались в подконтрольных Империуму регионах.

Воркс не захватывал «Бессмертную доблесть». К тому времени, как он стал ее капитаном, та уже называлась «Милосердием» и росла, менялась, медленно опускаясь в тайные глубины Ока и пропитываясь их бесконечной ненавистью. Больше пяти тысяч лет корабль погружался в этот океан душ. Его рангоуты трещали, внутренности пылали адским огнем, а пластины корпуса покрывались нарывами. Его древнее ядро начало изменяться — не по воле демонов или отступников-технодесантников, а подчиняясь собственному, дремлющему внутри творческому началу. Как и многое другое в этом царстве снов, его физическая форма начала сливаться с духовной сущностью.

Теперь «Милосердие» дышит. У него есть и легкие, и кровоток. Есть свои причуды и перепады настроения. Если корабль рассердится на тебя, ты внезапно обнаружишь, что коридоры перекрыты раздувшимися панелями обшивки или кипящими озерами отработанного масла. Члены команды время от времени исчезают — и даже Несломленные не исключение. Иногда их находят гораздо позже: осколки доспехов, пятна на палубе, чуть ощутимый запах переварившейся плоти, словно корабль удовлетворенно рыгнул.

«Милосердие» надо задабривать. Его следует кормить, о нем следует заботиться. И если ты все сделаешь правильно, оно будет сражаться на твоей стороне — и весьма достойно. Теперь оно стало больше, чем раньше, массивнее и тяжелее, покрылось слоями постоянно накапливающихся демонорганических отходов, так что прежние проблемы с защитной броней его больше не беспокоят. Оно — монстр. Оно — убийца, кашалот, охотящийся в пустоте, пожиратель пустых железных механизмов отродий Трупа-Императора. Однако оно все же уязвимо. И сейчас «Милосердие» тяжело ранено. Его скелет частично обнажился, и огромные клочья плоти превратились в пепел. Его гравитационная ось сбилась, оно утратило равновесие и кренится набок, среди медленно вращающихся звезд. Оно задыхается, и в пустоту вокруг бьют султаны красноватого дыма. Его основные плазменные двигатели остыли и почернели, хотя Ро Тве и разжег сейчас третью топку.

Кормовые палубы, находящиеся позади плазменных генераторов, все еще погружены во тьму. Кледо спешно пересекает их, окруженный четверкой Несломленных телохранителей. Его броня сильно повреждена, игольчатые разъемы смяты и протекают, а по пластинам бегают странные электрические искорки. В каждой его руке по орудию. В одной — болтерный пистолет, чье дуло выполнено в форме ощеренной пасти ядовитого слепослизня. К предплечью второй крепится старый нартеций, с хирургически-острыми зазубренными мандибулами и вакуумным контейнером в почти идеальном состоянии. В нынешние времена это редкость, и владельцу нартеция не терпится им воспользоваться.

— Впереди! — рычит один из телохранителей, капитан Несломленных по имени Голк.

Голк прихрамывает. Одна из ног капитана почти полностью атрофировалась внутри брони-панциря, однако все еще поддерживает его немалый вес. Кости стерлись в пыль, мышцы превратились в мешанину тканей, но Голк все еще может идти. Одна из многих загадок.

Кледо не отвечает. Он уже чует то, за чем пришел. Кледо каким-то образом уловил его запах в том облаке разнообразного зловония, которым пропитано брюхо корабля. Хирург Гвардии Смерти поневоле учится ориентироваться по запахам — кисловатый душок ужаса, сладкий и чуть уловимый выхлоп отчаяния, этот неизменно восхитительный момент, когда инфекция впервые проникает в бесплодное прежде тело, и бесконечное ликование растекается по его кровотоку и лимбической системе. Популяция разбегается перед десантником и со шлепаньем исчезает в темноте. Они, словно крысы, протискиваются в любую пригодную для них дыру. Проржавевший лабиринт скелета «Милосердия» здесь становится запутаннее, и он все еще раскален после обстрела. Кое-где есть прорехи, открытые прямо в пустоту, так что идти следует осторожнее.

Недавно они прошли мимо остова абордажной капсулы, пылающей, словно вопреки холодной хватке вакуума. Ее окраска была траурно-черной и несла на себе символ ордена Железных Теней из мира смерти Шобы. Кледо знает геральдические цвета каждого капитула. Они изучали врагов долгое время, и требовалось запомнить всего тысячу с небольшим орденов. Железные Тени были хорошими противниками — упорными и безжалостными. Они не интересовались философией, в отличие от многих соратников. Нет, владение боевыми искусствами было для них прежде всего вопросом эстетики — они сражались, потому что считали, будто совершенство достигается в бою. Кледо знал, что все это чепуха. Сражения по большей части бессмысленны, а если у них и есть какой-то резон, то это некая крупная политическая цель: к примеру, прервать наконец-то мучения старого трухлявого суперпсайкера, восседающего на троне Терры, и положить конец всему этому трагикомическому спектаклю. А сами по себе битвы, если говорить кратко, стоят немногим больше хорошей отрыжки — необходимая часть жизненного процесса, но вряд ли самая примечательная.

Запах становится сильнее. Кледо спешит, его ботинки шлепают по грязи. Он видит отверстия от болтерных снарядов в стенах, уже затягивающиеся беловатой жидкостью. Тела рассыпаны повсюду — скрючившиеся, скукоженные и плавающие в обметанных пеной лужах. Бог Разложения, да они прикончили кучу низших созданий.

Он входит в полукруглый зал. Раздается звук болтерного выстрела. Яркая вспышка вспарывает мрак, окрашивает белым стены и потолок. Два снаряда поражают Кледо, в грудь и в ногу. Прицел точен, и он чувствует боль от ударов. Его телохранители немедленно открывают ответный огонь, разукрашивая дальнюю стену дырами от более мощного, эзотерического оружия. Кледо слышит сдавленные стоны, доносящиеся с той стороны огненного ада, и вскидывает вверх руку с нартецием, приказывая прекратить огонь. Шипит пар, трюмная вода плещет и идет пузырями.

Кледо чувствует, как его раны затягиваются. Чувствует, как оболочки снарядов растворяются внутри него, разъедаемые кислотой, и гной выделяется из желез, покрывая прорехи и капая внутрь толстой мягкой брони. Когда-то керамит его доспеха предназначался для того, чтобы отражать снаряды. Теперь он поглощает их, высасывает, жует и растворяет слои диамантина, переваривает уран и кордит и — самое вкусное — густое и сладкое ракетное топливо. Кледо практически не замедляет шаг. Он видит, как космодесантник из ордена Железных Теней с лязгом валится на пол. Его броня смята и покрыта дырами, словно решето. Кледо мгновенно считывает тактические данные: противник из Пятой роты, специалист по боевым действиям в пустоте. Подходя ближе, он замечает знаки отличия за примерную службу. Доспехи космодесантника и прежде были повреждены, а теперь превратились в мешанину осколков металла и кровавых ошметков.

Отсюда можно разглядеть лицо: серое, осунувшееся, испятнанное орденскими татуировками и разъемами брони. Единственный глаз таращится на него. Космодесантник пытается пошевелить пальцами. Кледо опускается на колени рядом с ним. Запах захлестывает апотекария с головой.

— Отлично, — шепчет он, и нартеций жужжит, набирая обороты. — Тебе предстоит испытать много интересного.

Железная Тень пытается встать, вступить в бой, тщится дотянуться до клинка. Бесполезно. Его сухожилия порваны, сердца пробиты и истекают кровью.

— Но сейчас я никак не могу сосредоточиться.

Кледо выбирает нужную иглу из цилиндра, вставляет в держатель нартеция и прижимает к шее космодесантника.

— Немного выбит из колеи.

Железной Тени почти удается пошевелиться, дотянуться до кинжала, который висит на поясе, так мучительно близко.

Кледо нажимает на поршень.

— В обычной ситуации я бы уже извлекал твои прогеноиды, — добавляет он. — Но не беспокойся. Скоро я так и поступлю.

Налившиеся кровью глаза космодесантника расширяются. Он силен духом и отлично тренирован, но есть невообразимые пытки, и Кледо отлично в них разбирается.

— Видишь ли, я и так был не в духе, — продолжает хирург. — Да еще ты меня подстрелил.

Пилы нартеция, вращаясь, нависают над космодесантником. В глазах Кледо загораются давние нездоровые огоньки.

— Поэтому все будет просто ужасно.

Драган вне себя от ярости. Не от привычной, тихо тлеющей ярости, движущей каждым его вдохом и каждым убийственным ударом, но от вполне прицельной ненависти, направленной против непонимания происходящего. Они сражались и сдерживали напор противника, а потом что-то случилось. Его подхватило, швырнуло в темноту, корабль накренился, и теперь они очутились… Он не знает, где. Драган терпеть не может чего-то не знать. Его смертоносная эффективность построена на уверенности. Он не так стар, как многие из его братьев. Он родился не на Барбарусе, а в одном из имперских миров, и это постоянно подтачивает его изнутри. В таком окружении приходится непрерывно доказывать, что ты чего-то стоишь, и любую мелочь могут обратить против тебя. Приходится превращать эти недостатки в оружие, работающее в твою пользу.

Но в том-то и суть, что вся эта древняя гордость ничем не лучше новейшего дерьма. Разницы вообще нет. Воркс появился на свет десять тысяч лет назад в мире, превратившемся в безжизненный кусок камня после вирусной бомбардировки. Драган был исторгнут в эту негостеприимную вселенную две тысячи лет назад в одном из имперских городов-ульев, который, насколько ему известно, вполне процветает и сейчас. И что же это означает? Что у Воркса за его растянувшимся поясом на восемь тысячелетий больше опыта? Нет. Отнюдь нет. Ничего это не значит. Драган встречал существ, родившихся на самой заре Империума, но из-за бесконечных странствий в Оке имевших куда меньше реального опыта, чем он сам. Неважно, кто откуда произошел и на какой планете слились две клетки, давшие тебе жизнь. Важно лишь то, что ты делаешь после первого вдоха. Время от времени он размышлял в том же ключе о примархах. Эти чокнутые чудо-детки успели прожить всего по паре столетий в реальном мире, прежде чем их швырнули обратно в их изначальные узилища. Там они сидели на горах собственных поражений, цыкая желтеющими зубами. Они читали древние гримуары и строили алтари. И у них было намного меньше опыта общения с реальностью, чем у него, Драгана.

Так Драган культивировал презрение к примархам. Разумеется, не к своему — в Гвардии Смерти звание и власть сюзерена все еще почитались. Но даже тут прослеживался старый парадокс. Имперцы обожествляли лояльных примархов лишь потому, что те давно мертвы: если бы кто-то из них выжил, им скоро бы припомнили, какими глупцами они себя выставили, и так же утопили бы их в презрении.

Давным-давно Слерт прихватил Драгана вниз, в отсеки, где хранилось отработанное топливо. Слерт обнаружил там кое-что, вызвавшее его пристальный интерес: улей инсектоидов, сплошные сплетения и шестиугольники, теряющиеся в темноте. Улей кишел кошмарными созданиями с жалами, глазами цвета нефрита и волочившимися за ними яйцекладами. Похоже, это был совершенно новый вид, какой-то гибрид мясной мухи и пустотной осы. Разведчики притащили в колонию кое-кого из популяции корабля и отложили личинок под отвисшую кожу барахтающихся бедняг. Слерт прожег путь глубоко в центр улья, игнорируя укусы, впрыскивающие в его тело порцию за порцией свежих, неизученных ядов. В пульсирующем сердце этого кошмара он обнаружил королеву. Гротескная тварь, раздувшаяся вне пределов возможного, с прозрачным колышущимся брюшком, одно за другим выдавливающим блестящие яйца.

Он продемонстрировал находку Драгану, словно из этого стоило извлечь некий важнейший урок.

— Что это? — спросил Драган.

— Из всех существ, — объявил Слерт, — она единственная никогда не покидает улей. Они кормят ее. Откармливают до тех пор, пока она не раздуется до таких размеров, что не может выбраться наружу.

Осквернитель оглянулся на Драгана в темноте. Прогнившая лицевая маска его шлема частично скрывалась за кишащим роем.

— Значит, королева, по сути, раб.

Тонким намеком это никто бы не назвал. Слерт имел обыкновение вбивать свои мысли в головы слушателей. Но тогда его наблюдение показалось довольно актуальным. Примархи все еще сидели в ими же созданных воображаемых мирах, предаваясь самобичеванию и сожалениям, не в состоянии выйти наружу. Только у Разорителя хватило духу вывести войска за Врата и нанести удар, одним махом продемонстрировав всей Вселенной пассивность и слабоволие их праотцов.

Ах да, Разоритель. Еще одна головная боль.

Драган убыстряет шаг.

Он взбирается по лестнице сквозь мерцающую тьму. Все изменилось. Древние повелители вновь зашевелились, пробиваясь сквозь брешь, прорванную для них амбициями Абаддона. Определенность, установившаяся за тысячелетия, пошла трещинами. Такой поворот оказался неожиданным, и Драган сильно подозревал, что теперь, вырвавшись на свободу, старые владыки легионов опять начнут ввязываться в происходящее и снова все испортят, как и в прошлый раз.

Это злит его. Во многом нынешний его гнев вызван именно этим. Он больше не может довериться тропе, которая прежде казалась абсолютно надежной. Нет, придется импровизировать, полагаться на случай и ждать, когда же у Повелителей Тишины лопнет терпение, и те перестанут мириться с глупостями Воркса.

Он достигает обширного вестибюля, находящегося прямо под мостиком сенсориума. Сверху доносится шум: крики Непреображенных и даже рев и отрывистые приказы Несломленных. Тяжелое оборудование растаскивают бригады рабочих, впряженных в цепи, и от этого с просевшего потолка сыплются чешуйки ржавчины. К тому моменту, когда Драган протискивается сквозь люк, шум превращается в какофонию, и этот беспорядок раздражает Астартес еще больше.

Прямо у пневматического лифта, ведущего на следующий уровень, он наталкивается на Ховик. Корабельный боцман пошатывается — на лбу у нее широкий порез, а волосы выбились из узла на затылке.

— Что тут произошло? — спрашивает Драган.

Он возвышается над женщиной. Когда-то Ховик была выше, но сейчас она становится ниже и толще, словно чумные Дары сплющивают ее в шар. Она дышит с заметным сипением, а ее щеки испещрены красными пятнами.

— Я думаю… — начинает она и вцепляется в переборку, чтобы удержаться на ногах. — Думаю, это варп-двигатели.

— Загорелись? — поколебавшись, спрашивает Драган.

— Не совсем. И я еще не знаю, почему.

Она сглатывает, и в углу ее рта выступает комок желтой слизи.

— Может, это и не варп-двигатели.

Похоже, она не может толком сосредоточиться. Драган заглядывает ей за плечо, в лифтовую шахту, по которой спускают еще какие-то громоздкие механизмы.

— Что за бардак! — злобно произносит он. — А где магистр осад?

— Не знаю.

— Он не на мостике.

— Мостик разнесло в крошево, господин.

Драган чувствует мимолетный укол тревоги. Воркс мог погибнуть. Может, он сдох под завалами или убит рукой, не принадлежащей Драгану. Он делает шаг к лифту, двигаясь еще быстрее и не обращая внимания на Ховик, которая осела на пол и содрогается в приступе рвоты. Он добирается до платформы и собственными глазами видит масштабы бедствия. Трупы Несломленных валяются среди разрухи, освещенные искрящей проводкой. Бронестекло разбилось, покрыв палубу блестящим ковром осколков.

Высоко над ним расположились восьмиугольные иллюминаторы, собранные в пучки, словно фасеточные глаза насекомых. Сквозь них Драган видит пустоту и — на мгновение — темно-серый обрубок космолета Железных Теней. Но даже во время схватки корабли недостаточно сблизились. Они осыпали друг друга снарядами с расстояния в тысячи километров, поливали струями плазмы сквозь кипящий вакуум. Только абордажные команды придали сражению хоть какой-то интерес, и Драган, по крайней мере, успел ощутить вкус крови противника, прежде чем рывок в небытие прервал всё.

Если Ховик была права, все загадочным образом пошло наперекосяк. Для того чтобы разжечь варп-топки, понадобятся часы. Надо извлечь навигаторов из их инкубаторных ячеек и подключить к сети «Милосердия». С другой стороны, непонятно, смогут ли навигаторы — даже те бочкообразные кошмарные твари, которых выращивал легион, — принести сейчас хоть какую-то пользу. По слухам, маяк Трупа-Императора работал в последнее время с перебоями. Но даже если и так, варп-двигатели требуется не просто запустить.

Драган широко шагает через завалы мусора. Его ботинок с хрустом опускается на повалившегося на спину сервитора, и тварь не успевает даже пикнуть, прежде чем ее бедренная кость разлетается на куски. Драган видит впереди пустой трон, поднимающийся над грудами обломков. Вокруг роятся рабы, пытающиеся разгрести самые непроходимые завалы, но само сиденье пусто.

Драган смотрит на трон. Смотрит на изгиб его подлокотников, предназначенных для стандартного человека, но постепенно разросшихся под влиянием неспешных мутаций «Милосердия», чтобы Несломленный командир смог воссесть здесь с подобающим величием. Он прикидывает вес колонн, отягченных непомерной ношей. Замечает следы патины на старой бронзе, и ему кажется, что он все еще может различить очертания императорской аквилы на вздувшемся, пораженном коррозией металле. Он видит символ сжатых губ на подголовнике — герб Повелителей Тишины, — выведенный масляной краской.

Трон не может оставаться пустым. Таков первый принцип. Драган разглядывает его еще долгое время.

Затем он слышит голоса: приказы, требования озвучить приказы, просьбы о помощи. Ховик последовала за ним, и другие старшие чины расползаются по местам. Плазменный котел вспыхивает, и из-за хрустального остекления распространяется лимонно-зеленое сияние.

Воркса тут нет. И кому-то надо принять командование.

Драган отворачивается от пустого трона и спускается.

— Включите авгуры! — рявкает он, обращаясь к яме сенсориума. — Мы слепы, а мне нужны глаза.

Драган продолжает искоса поглядывать на иллюминаторы. Звезды выглядят как-то странно.

«Где мы?» — думает он.

Глава третья

Гарстаг все еще сражается. Он вступил в бой одним из первых, пробираясь вниз по длинным коридорам правого борта над главной артиллерийской палубой. Он прихватил с собой Кардайн — шестерку боевых братьев, облаченных в разношерстую терминаторскую броню. В некоторых фрагментах угадывается «Тартарос», в некоторых — «Катафракт», а другие не столь известного происхождения или вообще неопознаваемы. Терминаторы, вооруженные цепами, булавами и комби-болтерами, грохотали по тесным коридорам, и из решеток их воксов вырывались облака пара.

Попытка взять «Милосердие» на абордаж была смелым поступком. Вероятно, противник ожидал прибытия подкрепления, потому что даже имперские Астартес не настолько тупы, чтобы надеяться одолеть полностью укомплектованный гранд-крейсер силами нескольких десантных групп. Повелители Тишины — могущественная группировка, насчитывающая больше шестисот Несломленных и несколько тысяч Непреображенных, полностью готовая к обороне судна, которое и без того было наполовину живым и затаило злобу против давешних создателей. «Милосердие» годилось отнюдь не только для кратких разбойничьих вылазок — нет, оно было кораблем вторжения, снаряженным для десятилетий непрерывной войны. Звездолетом, несущим на борту настоящую армию.

Итого, они наверняка ожидали подкрепления. И что же этому помешало? Отчего так дернулся корабль и перегорели люмены? Почему «Милосердие» так сильно повреждено?

У Гарстага нет времени размышлять об этом. Он снова встает в боевую стойку, отшвыривая в сторону обломки люка. Кардайн стоят по колено в грязи и осколках металла, скрытые темнотой и заметные лишь по вспышкам выстрелов и зеленому свечению их глазных линз. Именно в этом зале их противники решили держать оборону — двадцать, по прикидкам Гарстага, тактических десантников из ордена Железных Теней. Отрезанных от товарищей и намеренных погибнуть с честью.

Врубаясь в их ряды, он не кричит. Те могут орать, как им угодно, отбиваясь и изрыгая боевые литании вперемешку с проклятиями. Похоже, это воодушевляет их, придает дополнительную силу ударам. Они хорошо тренированы, преданы своему делу и ухитряются быстро передвигаться даже в этой тесной комнате, засыпанной грудами обломков.

Гарстаг видит, как тактический десантник перепрыгивает через обрушившуюся балку и разряжает болтер в несущегося на него Браннада, одного из Кардайн, что существенно замедляет атаку.

Однако бой Железных Теней безнадежен. Сам мир вокруг ополчился против них: мерцающие щупальца вырываются из вспененной воды, хватают их за ноги и за руки. Маленькие Хозяева, рассевшиеся на стропилах, бросаются на воинов с безумным хихиканьем и грызут силовые кабели и сочленения их доспехов. Каждый раз, когда бойцу приходится стряхивать крошечных монстров, это дает братьям Гарстага время подобраться ближе и довершить начатое.

Терминаторская броня дает им огромное преимущество, и это не обычные тактические дредноутские доспехи — как и все остальное, они изменились, разбухли, разрослись и подверглись мутациям. Вместо правой руки у Браннада клешня, покрытая крюками с присосками, — все это копошится, словно гадючье гнездо. Дуло тяжелого болтера Артариона переходит в щелкающую клыками пасть, а сам болтер навеки сросся с телом, запустив в него нити блестящей слизи. Но величайший Дар Гарстага — цепной меч, состоящий из живых когтей, искрящих электрическими разрядами и капающих постоянно обновляющимися комбинациями ядов.

Гарстаг не пытается подражать быстрым финтам противников. Он полагается на свою невероятную выносливость и, выпрямившись во весь рост, шагает сквозь мрак. Болтерные снаряды бьют в его броню, но он едва вздрагивает. Кардайн сражаются так, как всегда дралась Гвардия Смерти: словно латная перчатка, сжимающаяся на горле все сильнее и сильнее, пока сопротивление не будет сломлено.

Из мрака на Гарстага бросается Железная Тень. Траурно-черные доспехи блестят, силовой клинок летит вниз, сжатый двуручным хватом. Космодесантник намного быстрее Гарстага, и шипящее разрядом острие вонзается в его правый наплечник. Живой керамит мгновенно затягивает рану, вырывая меч из руки врага. Тот тянется за болтерным пистолетом, но Гарстаг уже может схватить противника и сжимает клешню у него на горле. Какой-то миг Тень еще пытается сопротивляться, дергается, суча отрывающимися от палубы ногами, но затем Гарстаг сжимает пальцы — дикой мощью сервоприводов и сросшихся с ними сухожилий, — и шея противника ломается. Гарстаг отшвыривает прочь безжизненное тело, и оно рушится в затянутую кровавой пеной грязь.

На него уже надвигается следующий. Возможно, это чемпион, путь для которого расчистило самопожертвование воина рангом пониже. В одной руке он держит собственный цепной меч, в другой — болтер. Смертельная комбинация: град снарядов плюс полновесные удары усаженного зубьями лезвия. Гарстаг, пошатнувшись, отступает на шаг. Он вынужден парировать удары собственным клинком. Лицевая маска противника щерится на него из темноты — пара подсвеченных изнутри линз, похожих на глаза призрака, — и Повелитель Тишины понимает, что не рассчитал силу инерции.

Но его противник внезапно валится на бок, пораженный убийственно точным выстрелом инжекторного пистолета. Дротик вылетает из мрака и бьет его в шею, прямо в тонкое уязвимое место между воротником доспеха и шлемом. Чемпион реагирует мгновенно, вырывает дротик из шеи и отшвыривает его.

Гарстаг может сейчас нанести удар, но не делает этого. Уже нет смысла. Он просто наблюдает за тем, как Железную Тень быстро пожирают изнутри — противник содрогается, бьется в конвульсиях, и вот уже кровь хлещет из всех сочленений его доспеха. Космодесантник падает на колени, рвота льется сквозь решетку шлема. Даже сквозь броню Гарстаг слышит слабое потрескивание поглощаемой плоти.

К этому времени сопротивление остальных порождений Трупа-Императора сломлено. Они отступают, их теснят со всех сторон, преследуют по коридорам Кардайн. По пятам за ними мчатся рои Маленьких Хозяев, они напарываются на рухнувшие балки и тонут в залитых едкой пенящейся жижей водостоках. Гарстаг видит, как кое-кто из популяции присоединяется к охоте, которая для них, по сути, лишь гонка за сочными кусочками плоти. Эти твари выскакивают из проеденных ржавчиной нор и щелей. На их лицах застыли отчаянные ухмылки, глаза недвижно пялятся в пустоту.

Здесь же и Слерт. Странный Слерт, старый Слерт, мерзкий, однако полезный, и возникающий, похоже, в самые подходящие для этого моменты. Осквернитель вкладывает инжекторный пистолет в кобуру и любуется своими корчащимися жертвами. Бутылочные стекла его глазных линз бесстрастны, но тело неловко копирует судороги жертвы.

Гарстаг рычит на него, чувствуя, как слизь подступает к горлу, и сжимает пальцы. Он не прочь бы вонзить в Слерта когти и проверить, чей яд окажется сильнее. Но, разумеется, воин сдерживается — ведь он знает, что в нем кипит боевая ярость, а после гнев уляжется. Знает также, что Слерт из тех, кто находится под особой защитой Воркса, и что все эти вещи стоит учитывать.

— Что-то ты нынче особенно неуклюж, владыка Кардайн, — насмешливо тянет Слерт, все еще глядя на лежащий в грязи труп. — Он бы перерезал тебе глотку.

— Зачем ты здесь? — спрашивает Гарстаг.

— Просто бродил неподалеку.

При этих словах Слерта Маленький Хозяин плюхается откуда-то из-под потолка прямо ему на плечо. Он любовно курлычет в затянутый грязью наушник Осквернителя, и Слерт позволяет мелкой твари ластиться.

— Тебе не кажется, что все это крайне необычно?

Гарстаг нависает над Осквернителем, разбрызгивая копытами кровавую маслянистую грязь.

— Отойди и держись подальше от меня. Меня так и подмывает кого-нибудь прирезать, а ты сейчас очень близко.

Слерт отшатывается. Маленький Хозяин плюет в Гарстага, а потом поспешно прячется под плащом Осквернителя.

— Не слишком-то вежливо, — отвечает Слерт. — Что-то на этом корабле пошло не так. Где мы? Ты знаешь? Нет, ты ничего не знаешь.

Гарстага не трогают эти слова. Ему обещали настоящую войну, ту, приготовления к которой шли в течение нескольких поколений смертных. Эти отбросы — не то, зачем он явился сюда, но пока что придется удовольствоваться ими. Из соседних коридоров до него все еще доносятся приглушенные звуки боя. Он делает шаг в ту сторону, однако Слерт осмеливается протянуть руку и подтащить Гарстага обратно к себе.

— Кто-то запустил варп-двигатели, — говорит Осквернитель. — Опасно, опасно. Нас всех могло уже распылить на атомы. Тебе об этом что-нибудь известно, владыка Кардайн?

Гарстаг оборачивается к нему, нависает, почти уткнувшись тяжелыми пластинами шлема в лицо Осквернителю.

— Ничего. Мне плевать на корабль и плевать на тебя. Перед нами целый мир со сломанным хребтом, готовый к тому, чтобы его предали огню и мечу. Вот единственное, что меня интересует. Единственное. Если хочешь играть в игры, ступай и найди себе другого дегенерата.

— О, тут есть из кого выбирать, — смеется Слерт.

Но воин уже идет прочь, не слушая его. На дисплее шлема Гарстага слабые сигналы — пятна желтого во мраке. Возможно, где-то еще остались абордажники, и всех их удастся отловить.

— Так ты не скажешь, где был? — кричит Осквернитель ему вслед.

Гарстаг не замедляет шаг.

Воркс возвращается. Он и так отсутствовал слишком долго, но требовалось обдумать кое-какие мысли и кое-что подсчитать. Он не участвовал в бойне, и это заметят. Вероятно, Драган прикончил множество захватчиков. А Гарстаг и того больше. Перед резким рывком корабля Воркс даже думал отправить команду на поиски Наума, но сейчас радовался тому, что не сделал этого. Наум ничего не понял бы в текущей ситуации. При всех его обильных Дарах рассудок Наума помрачился, что крайне прискорбно.

Воркс уже давно не видит информационных сводок на внутреннем дисплее шлема, потому что материал визора стал частью его лица. Поэтому его поле зрения представляет собой сложную систему — мозг наслаивает друг на друга картины, полученные с помощью глаз, машинных придатков и явившиеся из сновидений, и все это перемежается электрическими импульсами того, что раньше было его тактическим имплантатом. Воркс не может закрыть глаза, постоянно увлажняемые ручейками жидкости из капиллярных желез. Его сон похож на летаргическую дымку, смешанную с яркими видениями.

«Таким образом мы и преподаем уроки, — думает Воркс. — Так мы вдыхаем жизнь в старую веру».

Тяжело дыша, он карабкается вверх из каморки Филемона. Его перчатки хватаются за крошащееся железо и скребут по вздувшейся пузырями синт-коже. Он решил пройти через Санктуарий, чтобы вновь добраться до мостика. Он не знает, какую роль выполняло это помещение в те времена, когда «Милосердие» еще оставалось имперским космолетом. Возможно, зала аудиенций для высоких чинов или же машинного отсека, доверху забитого оборудованием. Сейчас под его гигантскими сводами носится эхо, а из сплетения растительности внизу вздымаются изящные колонны. Санктуарий насчитывает около двухсот метров в длину. Это изогнутая галерея, тянущаяся вдоль брюха корабля, словно раздутая печень, которая всасывает отходы и яды и медленно их ферментирует. Чаны в ней кипят неведомой дрянью, только чтобы выплеснуть ее через край в толстый слой помоев на полу, пока их ножки медленно доедает ржавчина. Папоротники и толстые жгуты водорослей, тянущиеся к верхней галерее, — черные, как ягоды белладонны, и пронизанные фосфоресцирующими жилками. Создания, стенающие в зловонных тенях: все, как одно, носители жутких уродств и заболеваний, с челюстями, порозовевшими от цинги, и с глазами, полуприкрытыми из-за тяжелых язв на веках.

Ворксу нравится Санктуарий. Это миниатюрная копия Множества Садов Чумной планеты, которые и сами по себе лишь отражения Единственного Истинного Сада. Ближайший аналог храмов для его народа. Повелители Тишины приходят в эти рощи при любой возможности, чтобы вдохнуть их воздух, чтобы ощутить бурление гниющих под корнями душ.

Но сейчас Санктуарий потревожен, как и всё на корабле. Его ветви раскачиваются, словно под ударами ветра, и вниз с глухим стуком падают розетки колючих листьев. Здешние твари поводят носами и поспешно зарываются в землю, чтобы избежать встречи с Ворксом, так что он беспрепятственно проходит сквозь рощи — лишь лианы и ветки цепляются за доспехи. Он останавливается лишь раз, на одной из множества темных прогалин, чтобы полюбоваться новым видом орхидей, пробивающихся сквозь листву. Воркс наклоняется и присматривается. Стебель растения ядовито-зеленого цвета, а мясистая головка — ярко-багряная. Под лепестками прячутся небольшие мешочки, трясущиеся, когда воин вдыхает аромат цветка. Воркс протягивает палец, чтобы прикоснуться к орхидее, и ощущает легкие уколы потайных жал цветка, свернувшихся под хрупкой оболочкой. Они дарят ему неожиданный приступ боли. Ощущение длится несколько секунд, прежде чем организм Воркса его подавляет.

Воркс улыбается. Надо будет поскорее вернуться на эту полянку. Может, он попросит Филемона классифицировать орхидею и отрезать пару черенков. Как знать, может, она даже пригодится Слерту для его микстур.

Санктуарий полон изобилия. Как и все подобные сады, он создает больше, чем разрушает. Ничто здесь не остается неизменным — все подвергается медленной, постепенной трансформации. Вот это и отличает его собратьев от старого Империума. Стазис — вот сокровенное желание всех порождений Трупа-Императора. Они сохраняют, записывают и всеми силами стараются остановить ход времени. Они застыли в единственном мгновении, в том, что должно было остаться в истории десять тысячелетий назад — в мгновении, заморозившем их мышцы, замкнувшем рты и разумы. Покончить с этой империей будет актом милосердия, потому что нет ничего мучительнее предсмертной гримасы.

Воркс продолжает шагать вперед. Листва мешает ему пройти, растения обвивают ботинки и наколенники тонкими нитями. Всё здесь убило бы его, если бы могло. Задушило бы, повалило на землю, высосало жизненные соки и превратило в нечто более рассредоточенное. Это не смущает Воркса. Напротив, кажется ему весьма точной метафорой его нынешнего положения во главе варбанды. Он прекрасно понимает, что сохранение лидерства — это вопрос выживания. Пока он приносит победы, его терпят. Но если потерпит поражение, то рано или поздно кто-нибудь бросит ему вызов. А свергнутых вождей не оставляют на свободе. Смерть для них — один из лучших возможных исходов.

Воркс относится к этому философски. Галактика стала суровее за время Долгой войны, но ее многочисленные изъяны его не затронули. Он помнит, как сражался в легионе вскоре после того, как тот перестал зваться Сумеречными Рейдерами и превратился в Гвардию Смерти. Тогда его доспехи были костяно-белыми, с пятнами грязи, смотревшимися, словно почетные награды. А перед тем он помнил, как ребенком жил и сражался на Барбарусе. Вот где был настоящий кошмар. Нет ничего хуже отчаянных попыток выжить на планете, целиком превращенной в тюрьму, выматывающей твою душу и раздирающей в клочья нервы.

Мортарион освободил их оттуда. Вот чего никогда не поймет Драган и другие подобные ему, присоединившиеся к легиону позже. Воркс не слепой фанатик и отлично осознает, что у примарха есть слабости, но ему никогда не забыть того, кто впервые даровал им свободу. Если ты не пытался выцарапать жалкие крохи из вонючих почв этого адского мира, если не видел своими глазами, что творили горные властители с дрожащими смертными, и если ты не был свидетелем тех деяний, что пришлось совершить Повелителю Смерти для освобождения соплеменников Воркса, то тебе никогда не понять до конца. Вот почему Гвардия Смерти так и не распалась, несмотря на все изощренные усилия этого полузверя Тифа и многих других вожаков и пиратских атаманов. Те, кто стояли у истоков легиона, все еще благодарны. Они никогда не забудут. И Воркс один из них.

Он доходит до конца Санктуария и быстро поднимается по каменным, крошащимся по углам ступеням. Воздух здесь застоявшийся и влажный, и люмены продолжают мигать. Некоторые из них покрыты роями мотыльков, разлетающихся при появлении Воркса.

Вскоре он вновь оказывается в утробе корабля, и до него доносятся звуки ремонта. Команда пытается починить поломки и привести все в порядок. Он видит команды рабов, спешащие убраться прочь с его дороги, и принимает угрюмые приветствия Несломленных, ковыляющих мимо него в полусумраке. Он следует старой тропой, ведущей к мостику, — той, что вся сочится влагой и увешана мрачными сталактитами.

Когда Воркс достигает цели, то обнаруживает, что Драган зря времени не терял. Он собрал подчиненных и расставил их по ключевым постам зияющей бездны мостика. Непреображенные выполняли его приказы, не задавая вопросов, и постепенно возвращали кренящемуся судну некое подобие равновесия.

Воркс подходит к древнему тронному возвышению, по пути кивая Драгану.

— Магистр осад, — произносит Драган.

Титул тоже древний. Когда-то он был распространен и в других легионах. Железные Воины, угрюмые строители Пертурабо, использовали его как почетное обращение. Сумеречные Рейдеры прибегали к нему реже — титул был закреплен за командующими флотов вплоть до конца Великого крестового похода. Воркс не знал, пользуется ли им сейчас еще кто-то в Гвардии Смерти. Он продолжал делать это лишь потому, что так, из непонятных соображений, приказал ему Мортарион. Хотя Драган, как подозревал Воркс, считал это лишней показухой.

— Я попросил Филемона сделать расчеты, — говорит Воркс. — Все слишком неожиданно.

Теперь к ним приближаются и другие. Старшие офицеры Непреображенных оставляют посты, которые им поручил Драган, и подтягиваются к трону. С ними и Ховик, но в данный момент Воркса больше интересуют двое других: Дрез-Уйл, Смотрящий, и Тжафа, Псевдонавигатор.

— Были запущены варп-двигатели… — начинает Ховик.

Ее лицо серее обычного, на губах следы рвоты.

— Я знаю, — отвечает Воркс. — Обстоятельства проясним со временем. А сейчас надо понять, где мы.

Он подзывает командира сервиторов и дает ему знак поднять ставни основных иллюминаторов. Затем поворачивается к Дрез-Уйлу:

— Что ты можешь сказать?

Смотрящий усох. Его мундир покрыт странными влажными пятнами, перемещающимися как будто по собственной воле, а рот превратился в безгубую дыру. Его глаза, словно в компенсацию этого недостатка, дико выпятились и демонстрируют первые признаки сегментации. Если ему суждено пережить преображение, то дело кончится насекомоподобными полусферами, которые позволят зрению охватить все зоны спектра.

Однако Смотрящим его зовут не поэтому. Это древний титул, закрепленный за теми, кто решается применить показания авгуров к безумию Ока. Дрез-Уйл искусник, мастерски использующий авгур и ауспик в кипящем хаосе на границе варпа и истинного пространства. Такая работа берет свое, однако Смотрящий все еще сохраняет способность говорить, что само по себе немало.

— Нас унесло на несколько квадрантов, — отвечает Дрез-Уйл. — Я все еще пытаюсь триангулировать, но совершенно ясно одно: мы в реальном космосе, далеко от Врат и полностью инкорпорированы в реальность.

Воркс медленно втягивает воздух. Всегда существовала альтернативная возможность, что Око всосет их обратно.

— Но Маяка нет, — встревает Тжафа.

Что касается Тжафы, то она воистину ужасна. Отдаленный потомок прежних навигаторов «Милосердия», она представляет собой жалкое и отвратительное зрелище: торчащие ребра и угловатые кости под бархатным балахоном, который, казалось, высасывает из комнаты последние лучи света. Седые волосы женщины связаны в узлы и хвостики, натягивающие горящую нездоровым румянцем кожу. Шея и руки перевязаны полосками шелковистой ткани, и под каждой угадывалась небольшая выпуклость, выступающая из сухой кожи. Все это были глаза, закрытые и плотно забинтованные. Тжафа полностью покрыта глазами размером с отпечаток пальца, и все они помаргивают и подрагивают под повязками и полосками выцветшего вельвета.

— Он не мог никуда деться, — замечает Драган. — Мы глубоко в истинном космосе.

— Но я ничего не вижу, — высокомерно возражает Тжафа. — Вообще ничего. Нас об этом предупреждали — если взломать Врата, будет уничтожена вся Галактика.

— Как-то мне трудно в это поверить, — тихо произносит Воркс.

Высоко над головой сервиторы со стуком поднимают шторки, открывая мутные иллюминаторы. Космос за ними темен и пуст, не считая отдаленных крупинок света звезд. Нет ни болезненно-ярких переливов цвета, ни бурлящих демонических стай. Прошло немало времени с той поры, когда Воркс в последний раз видел настоящий космос. И вакуум кажется ему безжизненным и неприятным.

— Ну что ж, может, его свет вернется, — говорит Тжафа. — Или, может, мы оказались слишком далеко. Но я не смогу долго вести вас, только не в этой посудине. — Тут она фыркает. — Все сломано. Корабль разваливается на куски.

Тжафе нравится упиваться воображаемым превосходством. Ей кажется, что она все еще может напустить на себя важность, как настоящий навигатор, член одного из гордых домов, до сих пор повелевающих всеми космическими путями Галактики. Жалкое зрелище — ее шею можно переломить одним пальцем, и в любом случае Воркс уверен, что долгому владычеству навигаторов скоро навсегда будет положен конец. В этой новой эпохе есть и другие способы проложить маршрут между звезд, так что Тжафа уже пережиток прошлого, мутант и потомок мутантов, стоящий на грани полного вымирания.

Однако вслух он этого не произносит. Пока что Псевдонавигатор все еще полезна, а они, прежде чем узнают больше о происходящем, уязвимы.

— Если вы продолжите делать свое дело, госпожа, — говорит он, — мы высоко это оценим. Филемон вам поможет.

Но теперь все шторки наконец-то подняты, и снаружи царит почти полная чернота. Утечка в корабле еще не полностью устранена, и понизу, под фюзеляжем, тянется узкое облачко серо-зеленых спор.

— Вы отлично поработали, так быстро восстановив судно, офицер, — обращается Воркс к Ховик. — Но сейчас нам надо снова двинуться в путь, и двинуться к определенной цели, проложить курс и следовать ему.

— Но куда, повелитель? — ошарашенно спрашивает Ховик.

— Мы оказались там, где возможны любые маршруты, — отвечает Воркс. — Задайте координаты. А бог сделает так, чтобы они оказались правильными.

Он часто произносит это — «бог». Для Воркса не существует никакого пантеона. Союз с другими силами, по его мнению, это ошибка или предательство. В этой Вселенной есть лишь одна истинно божественная сущность, та, перед которой преклонил колени его примарх. Если это не так, то как он смог совершить подобные деяния? Как осмелился прорубить тропу, пролив целые океаны невинной крови?

Ховик неловко кланяется и, прихрамывая, спускается с помоста, чтобы выполнить приказ.

— Тебя здесь не было, — негромко говорит Драган.

Воркс отвечает, не оборачиваясь:

— Все находилось под контролем.

— Я взял все под контроль.

— Но ты же мой самый доверенный слуга.

Воркс внутренне ухмыляется. Это должно его задеть.

— Тебя здесь не было.

У Драгана входит в привычку повторять собственные слова, словно это может придать им больший вес. Воркс оборачивается, медленно, нарочито.

— Они оценили наши силы, — произносит магистр осад, понижая голос так, чтобы никто другой их не услышал. — Ты разве не видел сигналы? Они готовили новые торпеды. Штурмовые катера. Они бы высадили дредноуты. Это были космодесантники. И они могли победить…

— Я не думаю...

— У нас есть приказ. Мы движемся к Ультрамару, как и было велено. Если у нас уйдет год, если уйдет десять лет, мы все равно это сделаем.

На какой-то миг они замирают в напряженном противостоянии. Воркс крупнее, его фигура, словно глыба ракушечника, обросла за тысячелетия слоями океанических осадков, наслаивающихся год за годом. Но в то же время он стар. Древнее служение, длившееся много поколений, изрядно его подточило.

Драган стройнее, и его тело отмечено меньшим количеством Даров, однако он так и рвется вступить в бой, чтобы заслужить их.

— Мы оторваны от флота, — пытается настоять на своем младший.

— К этому моменту он уже рассеялся, — отвечает Воркс.

Он подходит ближе к Драгану:

— У нас нет выбора, чемпион. Сейчас может казаться, что он есть, но, поверь мне, это лишь иллюзия. Нас поманили пустыми небесами. И это искушение. Тебе видится путь к славе, путь смертного вождя, ты хочешь высечь свое имя в вечности. Сопротивляйся. Сопротивляйся зову Разорителя. У нас есть приказ. И мы идем к Ультрамару.

Драган смотрит на него. У шлема младшего Астартес острый наличник, решетка вокса увенчана зловещим саблевидным лезвием. Воркс чувствует, как за этой решеткой кипит разочарование, сжатое, словно ядовитый газ в гранате.

— Ты не знаешь, где мы, — шипит Драган. — И мы не знаем, куда лететь. Связь с примархом потеряна.

— На время, — отвечает Воркс и похлопывает чемпиона по плечу жестом, который — как отлично ему известно — приведет того в бешенство. — Храни веру.

Он отворачивается. В Гвардии Смерти, для которой смотреть в лицо — врагу ли, союзнику, враждебным силам природы — одна из основных добродетелей, это считается глубоким оскорблением.

Но Воркс поступает так намеренно. Драган не должен решить, что он слаб или что у него нет идей. Пока Филемон не погрузится в сплетения будущего, неопределенность, конечно же, никуда не денется, однако от иллюзии командования отмахиваться не стоит.

— Культиватор уже может запустить основные двигатели? — громко спрашивает Воркс.

— Она говорит, что да, хотя это и рискованно, — отвечает Ховик.

— Тогда пусть запускает.

Воркс наконец-то подходит к трону, на который ему предстоит воссесть.

— Перед нами новая Вселенная, братья. Новые перспективы. Как захватывающе. Я хочу видеть больше.

Глава четвертая

Теперь «Милосердие» движется более уверенно. Ро Тве ухитряется выжать больше жизни из ее гниющих внутренностей, и гигантские отсеки заполняются пламенем. Рабочие команды подкатывают платформы с тяжелыми резервуарами прометия к самым шахтам, где горбатые чумные огрины швыряют их в мерцающие жерла. Трубопроводы напрягаются и расслабляются, из каналов доносится бульканье.

Идет охота за последними из Железных Теней. Гвардия Смерти тщательно подходит к делу. Отряды охотников обыскивают самые дальние закутки корабля, отслеживая малейшие признаки жизни. Броню сдирают с трупов и отправляют в биокузни. Оружие уносят и распределяют между Непреображенными для осмотра и последующей дележки. Кледо выдирает из тел прогеноиды и никогда не говорит о том, что с ними делает. Он забирает и глаза, и некоторые другие органы, но даже не старается притвориться, будто делает это для чьей-то пользы — у апотекария свои хобби. Остальное — крепкая плоть и кости, продукт столетий сурового и серьезного отбора — отправляется в печи. Несломленные не желают видеть никаких напоминаний о том, с кем рядом они однажды сражались. Непреображенные были бы не прочь пожрать трупы, но им не позволяют. У XIV легиона остались кое-какие принципы. Кое-что все еще недопустимо.

Сверяются числа. На судно высадились сорок два тактических десантника. Все они убиты. Семерых Несломленных постигла та же судьба, в дополнение к нескольким сотням Непреображенных. Тут нет ничего необычного. Железные Тени страдали от недостатка боеприпасов и сражались на чужой территории. Они, несомненно, планировали вскоре высадить больше абордажников, отвоевать несколько плацдармов и подтянуть тяжелую технику, но этого так и не произошло. Создавалось впечатление, что команде корабля повезло. Или что на них снизошло благословение. Сводки отправляют Филемону, и он вносит их в журнал. Он в раздумье склоняется над толстыми страницами из человеческой кожи и водит по ним длинным пером. Сравнивает итоги этой стычки с предыдущими со схожими по силам противниками. Составляет таблицу с перекрестными ссылками и делает заметки и сноски на полях.

Маленькие Хозяева наблюдают за ним — кто-то со скукой, а кто-то завороженно. Несколько плюхаются с верхних полок, чтобы взглянуть поближе. Один обгаживается от возбуждения, вызывая смешки собратьев. Филемон раздраженно запихивает его в стеклянный сосуд и завинчивает крышку. После этого банка начинает мотаться по всей комнате. Крошечный демон внутри неистовствует, но на него не обращают внимания. В покоях Филемона много сосудов. Некоторые выше человеческого роста, и все наполнены мутной жидкостью. За стеклом мелькают какие-то едва различимые образы. Есть здесь и другие кувшины, поменьше, с настойками и мазями, маслами и колдовскими отварами.

В одном из сосудов, обтянутом железными прутьями и закрытом серебряной крышкой, обитает демон Быстросчет. Он смахивает на облезлую ворону, черноперую птицу из древних времен Терры. На планете, где его захватили, никогда не было, нет и не будет ворон, но демоны ловко используют архетипы из богатого человеческого опыта, и вороны их любимцы. За столетия некогда блестящие перья потускнели, и на шкуре Быстросчета появились залысины. Его глаза, вспыхивающие желтизной, когда демон сердится, сейчас затянуты пленкой. Это странно, потому что обычно демоны не стареют и не поддаются распаду, но кто знает, что за магию пустили в ход при поимке Быстросчета? Филемон обрезал ему крылья, засадил в кувшин и прочел запирающие слова над печатью. Иногда он выпускает демона, но лишь после того, как прочтет определенные заклинания и убедится, что охранные руны выведены кровью здорового смертного, — а это требует немало времени, поэтому происходит редко.

Быстросчет прикончил десять тысяч триста сорок пять смертных и поглотил их души. Если дать ему волю, он может рассказать о них все. Однако по большей части он просто бессмысленно бормочет. Маленькие Хозяева садятся на корточки перед его кувшином и высовывают язык, и демон возмущенно каркает и шипит в ответ.

На самом деле его зовут не Быстросчетом. Истинное имя демона настолько безумно сложное, что при попытке произнести его лопаются глаза. Филемон называет тварь Быстросчетом, поскольку демон сведущ в оккультных тайнах варпа, в резонансе и повторении сакральных чисел. Приходится обманом добиваться его помощи, но сейчас демон настолько оголодал и впал в отчаяние, что обмануть его довольно просто.

Филемон подходит к кувшину, заглядывает внутрь и показывает Быстросчету журнал.

— Все верно, демон? — спрашивает он.

Быстросчет прищуривается, разглядывая числа.

— Я помню когда. Был рожден ваш повелитель Мортарион, — произносит тварь.

В том, как Быстросчет говорит, есть две странности. Во-первых, в каждое предложение он вставляет паузу, словно его разум — или то, что можно счесть его разумом — страдает каким-то неизлечимым тиком или заиканием. Это давняя хворь, и с годами она не обостряется. Филемон никогда не мог понять, в чем дело. Демона нельзя назвать существом из плоти и крови в истинном смысле этого слова. Его нельзя заразить или искалечить обычными болезнями. Видимый и слышимый аспект демонов определяется их собственным выбором, а иногда навязан магией. Но, с другой стороны, Филемон никогда не вдавался в это слишком глубоко. Демоны непостижимы. Вот почему он держит их в запечатанных сосудах.

Вторая странность — это то, как движется клюв Быстросчета. Настоящие пернатые не разговаривают. Их длинный клюв предназначен для того, чтобы выклевывать глаза висельников, а не для формирования внятных звуков. Однако Быстросчет говорит. Он способен произносить слова, потому что его клюв гибок, а язык может высовываться, облизывать и трепетать, как человеческий. Даже спустя много веков это зрелище вызывает у Филемона внутреннюю дрожь. Есть в нем что-то запредельно нечестивое, то, что невозможно выкинуть из головы, несмотря на множество других святотатств, совершенных и виденных Счетоводом. Ворон не должен разговаривать как человек. Он вообще не должен разговаривать.

— Да, ты мне это не раз говорил, — отвечает Филемон.

— Я видел их всех. Рожденных в варпе. Зажженных. Как звезды.

— Мне неинтересно снова это слушать.

— Одного за. Другим.

Филемон показывает демону результаты расчетов. Тригонометрические вычисления на страницах из человеческой кожи, выведенные чернилами, с пятнами клякс и ссылками на другие журналы.

— Ты подтверждаешь это? Видишь какие-нибудь ошибки?

Быстросчет искоса глядит на его работу. Пронзительный взгляд птицы мечется.

— Ты настолько полагаешься. На все это.

— Все это говорит мне о том, где мы находимся, — отвечает Филемон. — Среди темных пространств, вдали от колдовского света Трупа-Императора. И также о том, что мы не можем следовать за Повелителем Смерти, не прямо сейчас. Мы попали в смертельный штиль, угодили в собственную западню.

— Так. Поэтично.

— Вот о чем говорят мне расчеты. Воркс хочет знать, что нам делать дальше.

— Он мог бы попробовать. Сам принимать решения.

— Все это лишь данные, на которые можно опереться, — смеется Филемон.

Ворон устало переступает с одной лапы на другую.

— Еще до того, как мы послали вам. Уничтожающий рой, вы стали адептами этих искусств. Вы подсчитывали и. Вы вычисляли. Но это никогда. Не было вам предначертано. А теперь это превратилось. В манию. Остановитесь.

Филемон откладывает пергамент в сторону.

— Слишком поздно. Вы достаточно изменили нас, но никогда в точности не получите того, чего хотите.

— Мы всегда получаем то. Чего хотим.

— Это явная ложь. Ты сидишь в банке.

— Да. Пока что.

— Нам более чем хватает свободы, — улыбается Филемон. — Пространства между мирами даже более пусты, чем прежде. Я вижу в уравнениях гармонию, какой никогда раньше не замечал. Абаддон наткнулся на что-то очень важное, верно? Ты ведь знаешь, что он сделал, да?

Быстросчет отворачивается.

Филемон смеется в ответ.

— Ну как хочешь. В свое время я все узнаю.

Хромая, он отходит к столу, где катаются и резвятся Маленькие Хозяева. Филемон находит того, которого принес ему Воркс, и берет на руки.

— Знаешь, я бы мог выпускать тебя на волю почаще, — говорит он Быстросчету, — если бы получал от тебя больше помощи.

Демон игнорирует его слова.

— Что ж, справедливо, — спокойно замечает Филемон и направляется к мостику с пергаментом и с Маленьким Хозяином в руках. — Я бы и сам себе не доверял.

«Милосердие» набирает скорость. Грузовые краны убраны. Броня корабля раздувается, затягивая раны и лазерные ожоги. Густой коагулянт смыкается над входными отверстиями, твердеет и застывает струпьями. Антенны авгуров вновь приходят в движение, а в сердце корабля вспыхивает угрюмое багровое пламя. Популяция копошится в темноте, вступает в распри из-за гниющих объедков, слабеет, хиреет, но при этом никогда не вымирает окончательно.

Воркс пристально вглядывается в иллюминаторы. Дрез-Уйл отчаянно пытается извлечь хоть какое-то рациональное зерно из беспорядочных данных, скользящих по линзам его пиктера. Отовсюду капает жидкость, заляпывая экраны. Тжафа поспешно удалилась, мысленно готовясь к тому, что, по ее мнению, будет очередным раундом болезненного и полубессмысленного заключения в амниотической сфере. Драган тоже ускользнул, возвращаясь — пока что — туда, где он обычно отсиживался, когда им овладевала тьма.

Первый прорыв совершает Ховик. Она наклоняется над сенсорной колонной, медленно поворачивая диск. Ее лицо подсвечивается снизу пульсирующими огоньками.

— Повелитель, — зовет она.

Воркс подходит к ней. Оборудование, которым пользуется Ховик, невероятно древнее. Все здесь, на мостике, древнее. Если бы не встроенные в него биологические ткани и глубоко проникшие органические жидкости, оно бы давным-давно вышло из строя. Гвардия Смерти не проводит техобслуживание — они позабыли, как это делается. Однако они отлично разбираются в клеточных культурах, дыхании и циркуляции, и большая часть используемых ими механизмов базируется на этом.

— У меня тут частичное совпадение, — отчитывается женщина, махнув рукой в сторону потрескавшегося объектива.

Воркс всматривается. Он видит наложенные друг на друга схемы звездных систем — тонкие фосфорные линии, прочерченные над переплетением нарисованных вручную символов. И видит соответствие, хотя и не полное.

— Далеко же нас занесло, — бормочет он.

— Я не могу прочесть эти руны, — говорит Ховик, указывая на каллиграфические строки на пергаментной распечатке.

Воркс с трудом пытается разобрать надпись. Когда-то он мог читать на готике с такой же легкостью, как и на любом другом языке. Однако со времен его ранних карьерных шагов кое-что изменилось: во-первых, он постарел, и его разум утратил былое проворство, и, во-вторых, трансформировался сам готик. Теперь этот язык полон внутренних противоречий и перекрывающихся значений — палимпсест, с которого невозможно полностью стереть то, что было начертано ранее. Готик стал более громоздким, намного более витиеватым, чем прежде. Однако кое-какие технические термины мало изменяются.

— Сегментум Обскурус, — читает Воркс. — Сектор, подсектор... не могу разобрать. О боги возрождения, мы далеко от цели.

Ховик обеспокоенно глядит на него.

— Имперский космос, без всяких сомнений. Но я ничего не слышу. Никаких астропатических выбросов в пси-области. Ни эха варпа. Всё... пусто.

Воркс всматривается пристальнее. Ховик права. Показания сенсоров слишком малочисленны. Все выглядит так, словно некая рука протерла Вселенную начисто, с корнями вырвав искорки жизни — и без того робкие — из ее темных пространств.

— Я чувствую шок, — отвечает Воркс. — Травматический шок.

Он оборачивается к Ховик:

— Разоритель нанес реальности глубокую рану.

Воркс смеется — придушенно хрипит сквозь забитые слизью дыхательные пути.

— Возможно, Драган прав. Возможно, Абаддон и правда не лыком шит.

Аллюзии ускользают от Ховик. Она, как и все Непреображенные, мало интересуется и мало понимает во внутренней политике Ока. Она ничего не знает о яростной войне, кипящей в его израненном сердце уже множество веков, или о теологических противоречиях между главными действующими лицами этой драмы. Ей не понять, что каждый чумной десантник должен совмещать в себе массу несовместимых обязательств — перед своей варбандой, перед легионом, примархом, перед владычеством Разорителя, а также блюсти данные тысячелетия назад клятвы и следовать собственным желаниям. У нее и так предостаточно забот: корабль, многочисленные потребности его команды, выживание.

— Я не вижу никакого ориентира, — говорит Ховик, уже привыкшая к загадочным размышлениям Воркса и полностью сосредоточенная на насущной задаче.

Воркс слегка расширяет зону поиска, чувствуя себя рыбаком, закидывающим сеть в пересохшей пустыне.

А затем Дрез-Уйл, наполовину погребенный между древними скрипучими платформами авгуров, что-то улавливает.

— Сигнал из дальнего космоса, — объявляет он, не прерывая яростной работы. — Думаю, сигнал бедствия — сложно разобрать.

Воркс делает шаг к Непреображенному и приказывает:

— Зафиксируй его. Как далеко от нас?

— На пределе нашей чувствительности, — отвечает Дрез-Уйл. — И мы удаляемся.

— Полный разворот! — командует Воркс, и Ховик передает его команду в навигационные шахты.

Бригады рабов кидаются к постам: тянут за рычаги, печатают свитки с расчетами траекторий и с грохотом пересылают их по вакуумным трубам. Звезды поворачиваются в иллюминаторах, по мере того как «Милосердие» неуклюже меняет курс.

«Все к лебедкам!»

В этот момент на мостик входит Филемон, сжимающий в руках Маленького Хозяина и какие-то свитки. Он подходит к Ворксу и глядит на то, как меняется картинка на экране пиктера.

— Нашел что-нибудь?

— Пока не знаю, — отвечает Воркс, кивком приветствуя соратника. — По меньшей мере, цель для преследования.

— Твой демон пришел в себя.

Филемон передает Маленького Хозяина Ворксу. Тот, мельком взглянув на крошечного демона, буркает что-то и вновь оборачивается к авгуру. Мелкая тварь гневно выдувает пузырь слюны и запрыгивает на потолочную балку, где и усаживается с сумрачным видом.

— Я прибег к нумерологии, — сообщает Филемон.

— И?..

— Наша судьба у нас в руках. Впервые с тех пор, как к нам пришел Рой. У нас есть подлинная возможность выбора, магистр осад. Ты меня понимаешь?

Воркс слушает его вполуха, продолжая следить за фосфорическими вспышками, бегущими по экранам.

— Такого никогда не случалось на памяти живущих, — продолжает Филемон. — Нам разрешалось совершать короткие набеги, то там, то сям. Слегка пускать кровь Трупу-Императору, отщипывать по паре кусочков плоти. Но теперь дверь широко распахнута. И это несет в себе опасность. Скоро ты и сам увидишь. Нам всем придется учиться заново.

Воркс смотрит на сигнал корабля. Проясняются кое-какие детали. Судно имперское, и оно убегает. Кажется небольшим.

— Где наш господин примарх? — спрашивает он.

— Я не знаю. Нас занесло далеко от курса, во времени и в пространстве.

— У нас есть приказы.

— Это я от тебя уже слышал.

Воркс оборачивается к Счетоводу:

— Кое-что не меняется. Я найду его и буду сражаться на его стороне, как и обещал.

Лицо Филемона открыто, и на нем явно читается обеспокоенность. Его опухшая от язв губа подергивается.

— Ты должен заботиться об этой варбанде, господин, — произносит он. — Не забывай.

— Морские хищники.

— В каком-то роде.

— Нам нужна информация.

— Я понимаю.

Воркс вздыхает:

— Я поручу это Драгану. Передам ему Гарстага и Кардайн. И пусть делают что хотят, лишь бы добыли мне информацию.

— Отправляйся сам.

В другие времена Воркс заломил бы бровь. Сейчас у него не было бровей. Говоря откровенно, и от лба немного осталось.

— Ты должен убивать, — настаивает Филемон. — Должен приносить им добычу.

— Я не какой-то мелкий военачальник.

— О нет, как раз он самый, — грустно улыбается Филемон. — Как и все мы. По крайней мере, сейчас. Продержись в этой роли чуть дольше, и, может, нам удастся выжить и увидеть возрождение того, что было нам обещано.

Это заставляет Воркса задуматься. Пока он размышляет, на мостике вокруг становится оживленнее. Другие посты нападают на след. Сервиторы сгибают кривые пальцы и всматриваются в окуляры дальновидения. Само «Милосердие» трепещет, почуяв что-то в пустоте и стремясь вонзить мандибулы в свежее мясо.

— Мне ни к чему доказывать свою состоятельность, — замечает Воркс.

— Надо, и постоянно, — возражает Филемон. — Никому из нас этого не избежать.

Воркс горько хмыкает. Ему нравится Филемон, и нравится фатализм приближенного. Всё их племя разделяет эту черту. Их призвание — заглядывать в самые темные уголки основания вселенной, в нематериальное, на котором строится все остальное, и это не придает им оптимизма.

— Что ж, хорошо, — решает Воркс. — Принеси мне Неуклонную. Я смою с нее ржавчину кровью неверных.

Корабль ER-587-D, состоящий на службе Его Императорского Величества, несется что есть сил.

Его двигатели раскалены до предела. Это судно не предназначено для путешествий в варпе, и у него нет тяжелой брони, защищающей ядро машинариума, как у кораблей покрупнее. На борту нет ни навигаторов, ни тяжелого вооружения. Гарнизон состоит из пятидесяти двух солдат гвардии, рекрутированных из Сил местной планетарной обороны Найана, и все они сейчас подняты по тревоге.

Судно оснащено шестью пульсовыми пушками на носу и древней лазерной пушкой, установленной под ходовой рубкой. Последней капитан Коваша не особенно доверяет, и за последние десять лет ему лишь дважды выпал случай проверить ее в деле.

Корабль обеспечения не предназначен для ведения боя. Более того, он даже не задуман для самостоятельных действий. За несколько десятилетий ER-587-D ни разу не выходил из тени защитного эскорта. Все его рабочие протоколы основаны на коротких перелетах между мирами-колониями, а трюмы обычно заполнены синт-зерном и цистернами с углеводородным топливом. Коваша не может припомнить случай, когда в пределах рядом не было бы эсминца или системного монитора, готовых за пару часов прийти на помощь. Это лежало в основе его обучения — если оказался в опасности, беги под защиту охраны. Но теперь охраны не осталось. Коваша сидит на примитивном командном троне и чувствует, как путаются мысли в голове. На ладонях выступает пот. Ему кажется, что Вселенная схлопнулась — все, в чем он прежде был уверен, рухнуло, а новые опоры не спешат объявиться.

По межкорабельной вокс-сети пока она работала — ходили ужасающие слухи. Говорили, что маяк Астрономикона исчез, что навигаторы сошли с ума после его потери, а весь флот сектора лег в дрейф и пылает. Теперь сети нет. С Найана уже четверо суток не поступает никаких сигналов. И это только питает слухи — что сама Терра поглощена огнем, что монстры вырываются из людских сердец, что ордены Адептус Астартес лишили Империум своей защиты и что планеты гибнут одна за другой. В обычной ситуации Коваша бы не поверил в такую чушь. Он относился к самым редким явлениям в Империуме, — а именно, спокойным и рациональным людям, — однако теперь всепоглощающий ужас превратил его в невротика.

— Как далеко? — спрашивает он у главы сенсориума.

Айла оборачивается к нему, глядя вверх из траншеи, забитой авгурами. Судя по виду, она напугана не меньше Коваши.

— Пока ничего. Но… Ох, Трон. Что-то появилось на сканерах дальнего действия.

Коваша чувствует, как сердце уходит в пятки.

— Покажи мне.

Встроенные в трон ряды экранов переключаются на ближнюю зону. Картинка размывается, компенсируя угол рыскания, пляшет и рывком надвигается. Сначала капитану тяжело рассмотреть, что происходит, но потом нечто приобретает более четкие очертания. Нечто, находящееся на расстоянии в несколько сот километров позади, но приближающееся очень быстро.

Коваша с усилием сглатывает.

— Что это? — хрипит он.

Ответа нет. Никто из офицеров на мостике не видел ничего подобного, разве что в худших своих кошмарах.

— Он вышел на курс перехвата, — чуть слышно говорит Айла. — Мы не можем увеличить скорость.

Коваша не знает, где сейчас эсминцы. Краем уха он слышал примерно неделю назад, что приведены в действие протоколы для экстренных ситуаций и все военно-космические силы должны двигаться к алой станции, но, разумеется, это ничего не значило для Коваши. И в любом случае они должны были состыковаться с грузовым транспортером «Давангер XIII» строго по графику, так что у них не было времени заниматься перехваченными и плохо расшифрованными сообщениями.

Только транспортника на месте не оказалось. И передатчик замолчал. И молчал до сих пор. С тех пор они мчались на всех парах к Найану, прекрасно понимая, что случившееся было совершенно беспрецедентным и крайне серьезным.

Коваша обнаруживает, что у него дрожит рука, и крепко сжимает подлокотник командирского трона.

— Маневр уклонения! — приказывает он.

Айла тупо пялится на него. Штурман, Сплед, тупо пялится на него. Они посреди пустого пространства. И у них обычные субплазменные двигатели. Они не понимают, что капитан имеет в виду под «маневром уклонения».

Однако Коваша никак не уточняет сказанного. Он чувствует, как что-то горячее и влажное капает на его колени, и смотрит вниз. У него из носа течет кровь. Капли образуют на его форме темную сетку. Капитан вытирает кровь, но она не перестает течь. Затем он слышит, как из вокс-динамиков несется что-то похожее на жужжание, и срывает с трона трансмиттер. Айла выглядит так, словно ей неожиданно стало дурно. Она сгибается пополам в кресле, прижимая руки к животу.

Коваша пытается сосредоточиться.

— Близко? — спрашивает он.

Айла не отвечает. Сплед протягивает руку к ее приборной панели и проглядывает данные.

— Святые спасители, эта хрень прямо у нас на хвосте, — говорит он.

А затем внезапно рыгает и блюет прямо на тактическую колонну Айлы, сжимая приборную доску до побелевших костяшек.

Ревуны автоматического оповещения о сближении начинают завывать и вращаться. Люмены на мостике моргают и гаснут, погружая всех в кромешную темноту.

— Аварийное питание! — визжит Коваша, вскакивая с трона и опуская руку к пистолету.

Теперь по его подбородку струей течет кровь, и он чувствует, что вот-вот потеряет сознание.

Вспыхивают тусклые красные огни, едва способные разогнать тени. Он видит силуэты подчиненных: у некоторых, как и у него, течет кровь, другие хватаются за грудь или живот от мучительной боли, пришедшей из ниоткуда. Жужжание все усиливается — теперь оно мешает думать. Капитан, спотыкаясь, бредет по тронному возвышению. Откуда-то сверху доносится стук, а затем тяжелый удар. Корабль накреняется и раскачивается, словно гигантская рука отправила его в нокаут. Коваша слышит, как металл скрежещет о металл, затем раздается серия взрывов.

Коваша обнаруживает, что батарея его пистолета пуста, и изрыгает проклятие. Он не раз собирался проверить ее во время долгой гонки к дому, но всегда всплывало что-то более важное. Капитан бросается обратно к трону, в подлокотники которого встроены отделения со всем жизненно необходимым. Падая на колени, он слышит, как грохот становится ближе — мощные удары, один за другим, словно жуткая барабанная дробь. Сирены продолжают завывать, а от жужжания начинают болеть уши. Коваша находит нужное отделение, протягивает руку к секретному замку, возится с ним. На перчатках капитана кровь, и его грудь тоже стала липкой от крови.

Жужжание доводит до исступления, и Коваша отмахивается от невидимых мух. Айлу все еще тошнит, ее рвота стала кровавой и черной. Кричат мужчины, кричат женщины, и палуба вибрирует под ногами, все более подчиняясь ритму невидимых ударных. Коваша уже едва видит, что делает, но наконец-то ухитряется открыть замок и вытащить свежую батарею. Дрожа, он вставляет ее в рукоять пистолета и нажимает на рычажок предохранителя.

Затем он рывком разворачивается к мостику, сжимая лазерное оружие обеими руками и стараясь обнаружить цель.

Темно, как в бочке, — видна лишь мешанина размытых силуэтов в тусклой красноватой дымке. Теперь жужжание заглушает даже вопли, хотя капитан так и не может разглядеть никаких проклятущих мух. По коже бегут мурашки. Кровотечение усиливается. Сплед выблевывает что-то тягучее.

А затем дверь взрывается. Тела охранников летят сквозь дыру с рваными краями, руки и ноги солдат беспомощно болтаются. Коваша прицеливается и стреляет из лазгана — три раскаленные нити прочерчивают пустоту, освещая причудливые образы, которые капитан даже не может распознать. Поначалу ему кажется, что он выстрелил в клубок корчащихся змей, который ввалился сквозь зубчатый пролом и расплескался, расползся по палубе. Но затем гиганты выходят на открытое пространство, и он обнаруживает, что змеи — это кольца плоти, вырывающиеся из-под толстых пластин брони. Великаны, монстры, сплетенные из теней. Вонь, источаемая ими, непереносима, от нее густеет сам воздух. Капитан содрогается от мучительных рвотных позывов и, отползая прочь, чувствует, как за щеками скапливается слюна. Гиганты не спешат. Бледно-зеленые световые точки горят на их шлемах. Облако миазмов окружает их, сопутствуя каждому движению. Коваша панически стреляет снова и снова, его палец будто прирос к гашетке. Он не может разобрать, сколько их там — пять? Шесть?

Они не произносят ни слова. Коваша слышит лишь их дыхание, как у запертых в клетке зверей: хриплое и булькающее. Его команду убивают, медленно и методично, и он ничего не может поделать. Поворачиваясь на месте и упираясь спиной в командный трон, он делает еще несколько выстрелов. И каждый лазерный луч освещает очередную кошмарную картину: когти, разрывающие кожу, кости, ломающиеся под раздвоенными копытами.

Одно из чудовищ направляется к нему. Оно надвигается неумолимо и целеустремленно, поглощая лазерный огонь, словно это легкий перестук дождя. Коваша видит треснувший шлем и пару линз, сияющих тошнотворным бледным светом. Он также видит колоссальную косу, разрезающую тучи мух и пыли, — смехотворно огромную, с затупленным лезвием, с которого капает какая-то маслянистая жидкость. Монстр даже не пускает оружие в ход — он держит косу в одной руке, а убивает свободным кулаком, даже не удосуживаясь как следует размахнуться.

Коваша, скованный безумным ужасом, подмечает случайные детали. Он видит числа, выгравированные на доспехах чудища — сотни чисел, наряду с другими незнакомыми капитану мелкими символами и знаками. Он также видит большой рисунок на полусфере наплечника монстра — палец, прижатый к сомкнутым губам. Даже в темноте Коваша замечает, что цвет брони гиганта невозможно определить — это какая-то мешанина из серых, черных, зеленых и желтоватых пятен, словно лишайник на древней скале. Пятна перекрываются и наползают друг на друга в пародии на наслаивающиеся донные осадки.

Затем он решается взглянуть прямо в глаза чудовищу. Коваша чувствует источаемую им серную вонь, слышит затрудненное дыхание, хрипящее в гигантской каверне его груди. Капитану хочется закричать, но горло сведено судорогой. Он не может выстрелить. Он не может пошевелиться.

Монстр наклоняется к Коваше.

— Тебе повезло, — медленно произносит он на исковерканном готике.

Его слова звучат как что-то из начала времен. Акцент густой, чуждый, ощутимо древний, искаженный решеткой вокса и трубками и бог еще знает чем, что таится под этим кошмарным наличником.

Коваша едва осознает, что ему говорят. «Повезло»? Это что, злая шутка?

Монстр наклоняется ближе, и капитан едва не теряет сознание от вони.

— Ты научишь нас, — продолжает чудовище. — И поэтому протянешь подольше. Считай это сделкой.

Коваша не понимает ничего из сказанного. Все становится нереальным, словно дурной наркотический сон — сон, который не может быть явью.

— Откуда... — хрипит он, выплевывая очередную порцию крови.

Чудовище терпеливо ждет.

— Ты пытался заговорить. Попытайся снова.

— Откуда... — повторяет Коваша.

Монстр не торопит его.

— Откуда. Вы. Взялись?

Это как будто заставляет чудовище призадуматься. Он опирается о косу, и из-под шлема доносится сдавленное хмыканье.

— Откуда мы взялись?

Он делает медленный, булькающий вдох. Коваше кажется, что его вопрос позабавил монстра, хотя капитан понятия не имеет, почему.

— Меня спрашивают об этом не в первый раз, — произносит страшилище. — И это целая история. Но, с другой стороны, времени у нас предостаточно. Так что слушай.

II. ДВОРЕЦ

Глава пятая

Сейчас ощущается, что это было очень давно.

Из космоса планета Элиатада выглядит прекрасной. Но никто больше ее так не называет. Почти никто в Галактике даже не помнит это имя, не считая разбросанных штормами варпа остатков расы, некогда правившей этим миром, — и они никогда сюда не возвращаются. На языке, некогда распространенном во всей обитаемой Вселенной, слово означает «возвышенный сад душ». Усаживаясь в посадочную шлюпку, Воркс размышляет об этом. Как и все корабли его легиона, она представляет собой ублюдочную версию стандартного имперского космолета: громоздкую, изрытую оспинами, потрепанную в сражениях. По внутренней поверхности иллюминатора стекает слизь. В углах рубки возятся сороконожки, их спины пульсируют мертвенно-бледными световыми пятнами.

Воркс один из немногих, кто помнит истинное имя планеты и то, что оно означало для тех, кто дал его. Все планеты Ока Ужаса получили названия благодаря эльдарам. Слова, состоящие из метафор и аллегорий, несущие множество противоречивых значений и возможные лишь в языке этой вероломной расы ксеносов. Элиатада переводится как «возвышенный сад душ», но также и «горделивая пустыня», и «пересохшая долина снов». Воркса восхищает, что единственное слово может иметь такое множество значений.

В годы своей юности Воркс-смертный ненавидел ксеносов со всей страстью, внушенной тренировками и биоинженерными модификациями, и не смог бы оценить этого изящества. Теперь, по прошествии многих веков, он стал далеко не столь невежествен и с удивлением обнаружил, что уже ни к чему не испытывает подобной ненависти. Он знает, что это один из Даров божества.

Чего он, однако, не знает — это того, что заставило Мортариона присвоить Элиатаду. Возможно, примарх желал получить нечто чистое, чтобы извратить и осквернить его. Или, возможно, ему понравилось имя, уходящее корнями к другому, более великому саду —- Единственному Истинному Саду. Возможно, примарх уловил в этом некий судьбоносный резонанс.

С орбиты планета кажется зеленой, покрытой столь же обильной растительностью, как Терра в начале времен. Истинный изумруд, вращающийся в пустоте под кроваво-красными и фиолетовыми небесами. Все оттенки на поверхности планеты обострены до болезненной яркости. Некоторые цвета даже не существуют в материальной вселенной, и их названия могут произнести лишь демоны. Издалека Элиатада сияет, словно светоч в ночи.

Воркс также не знает, почему Мортарион так и не переименовал присвоенный им мир. Известно, что примарх всегда проявлял повышенный интерес к названиям, доходящий почти до одержимости. Со времен позорного бегства с Терры, когда весь легион был потрепан, унижен и едва не распался на части, эта одержимость лишь усилилась. Говорили, что еще в дни Крестового похода, задолго до того, как примарх возвысился до демонического статуса и сам стал чуть менее, чем божеством, его безжалостное суеверие уже начало проявляться. Это было, разумеется, еще до появления Уничтожающего роя, когда Гвардия Смерти продолжала сопротивляться превращению в то, что предназначалось ей судьбой. Теперь, когда они оказались по другую сторону преображения, словно вылезшие из куколок мотыльки, стало интересно отслеживать, что же осталось от старых привычек.

В общем, планету так и не переименовали. Те, кто бежал туда в бесчестье, вообще едва упоминали о ней, полагая, что это лишь временное пристанище. И даже когда их мечта поблекла, а Дворец начал расти и пускать постоянные корни, они так и не прибегли к какому-то барбарусскому слову для обозначения твердости их устремлений и начинаний.

Они предоставили другим называть их мир Чумной планетой, в основном в насмешку или от страха. Ненавистные Тысяча Сынов, эти надменные и заблудшие аферисты, скорее всего, и придумали новое имя — ведь им передалось отвращение их предков ко всему естественному и честному.

Воркс презирает Тысячу Сынов больше, чем любого из граждан Империума. По сути, он даже питает слабость к оставшимся защитникам Терры, считая их просто невежественными простаками, ждущими спасения, — однако не может простить грехов наследников Магнуса, которым следовало понимать, что они творят. Даже в своей бесконечной глупости и разрушительном порыве они продолжали настаивать на том, что остаются легионом из, как окрестил их Гарстаг, «наглых дерьмоголовых ублюдков». И все же, скорее всего, именно они придумали это имя, а новые обитатели планеты переняли его, похоже, из духа противоречия.

С тех пор она так и остается Чумной планетой, даже в анналах Имперской Инквизиции, которая пытается составить представление о цитадели Мортариона из разрозненных клочков и обрывков информации, доходящих из разных источников.

Воркс улыбается. Ничего у них не выйдет.

Воркс искренне полагает, что во всей Галактике наберется лишь дюжина — или, может, две дюжины — планет, достойных упоминания. Терра, несравненная Терра, желанный трофей в любой из битв человечества, одна из них. Следом идет Марс. Барбарус, разумеется, к ним не относился, да и к лучшему, что он обращен в пепел. Вскоре список обрывается, и к нему сложно что-то добавить.

Но лишь пока ты не доходишь до Чумной планеты. Вот уж она точно из тех кусков камня, за которые не стыдно погибнуть воину.

Посадочный модуль ныряет в тучи, и Воркс видит знакомые цветовые переливы и облака пара. Вся планета окутана этим влажным покрывалом — постоянно меняющимся, трансформирующимся, выпадающим осадками и вновь пополняющимся. Шлюпка пробивает верхний слой, и на пару мгновений воцаряется турбулентность. Воркс расслабляется, зная, что это ненадолго. Мортарион создал эти облака, чтобы хранить свое царство вдали от взоров других обитателей Ока. Примарх позаботился о том, чтобы слой туч оставался сплошным, подсвеченным снизу его кузнями и дьявольскими мануфакториями. Эти тучи — самый губительный яд, концентрированные токсины, способные растворить межпланетные корабли по прихоти бога, и лишь космолеты легиона проходят сквозь них без повреждений.

Шлюпка вырывается из облачного слоя, и внизу распахивается скрытая от посторонних взоров поверхность планеты. Когда Гвардия Смерти впервые прибыла сюда, Элиатада представляла собой бесформенный шар, утыканный древними развалинами и населенный лишь чуть слышными голосами чужих и чуждых призраков. Теперь от призраков не осталось и следа, потому что в этом мире темного изобилия нет места для сладкой полусмерти. Вместо руин поднялись горы, имеющие вовсе не природное происхождение. Их склоны, блестящие от искусственно культивируемых слизистых осадков, слишком отвесны, слишком темны, чтобы быть результатом тектонической деятельности или эрозии. Эти столбы — символы дерзости и расточительства, вознесшиеся из почвы чужой планеты с помощью рабского труда и запретной магии. За десять тысячелетий их вершины поднимались все выше, все круче, теснились, напирая друг на друга, до тех пор пока вся поверхность планеты не начала напоминать шкуру гигантского дикобраза. Долины горели ярко-зеленым огнем, а пики были черны, как души их создателей.

Каждый дюйм земли под горами изрыт туннелями, вмещающими колоссальную армию, некогда состоявшую из человекообразных существ. Но сейчас они все больше напоминают изнуренных работой полузверей. Они снуют по заполненным ядовитыми парами расселинам, извлекая оттуда все новые материалы для растущих грязевых пиков. Их поддерживают лишь неистовая вера и сырая плоть их собственных мертвецов. Втягивая кишащий спорами воздух, отчего их мутации становятся все более явными, они спешат по старым тропам, неся тюки на изуродованных спинах. По мере того как Галактика дряхлеет, тропы протаптываются все глубже, уводя все ниже под кору планеты, тогда как горы над ними вздымаются все выше.

Все эти утесы увенчаны огромными крепостями, самые скромные из которых вполне могут соперничать с величайшими твердынями Империума. Зеленые языки авроры облизывают парапеты из черного железа, лишь ненадолго являя миру острые профили гигантских артиллерийских орудий. По парапетам разъезжают демонические механизмы, и их отработанное топливо стекает сквозь водоотводы черной слизью. Гигантские, словно завернутые в саваны создания парят в сернистых тучах наверху, и за ними тянутся длинные, испятнанные гнилью плащи. Ребристые колокольни ни на миг не прерывают свой монотонный неслаженный звон. Их железные колокола раскачивают полулюди-полузвери, отмечая сотворение новых радостей и новых ужасов.

Глубоко внизу, погребенные в нестабильной мантии этого мира, находятся легендарные сети лабораторий, апотекарионов, ферментационные залы, чаны с конкокциями и компостные ямы. Одно переходит в другое, сливаясь в сумеречную зону пара и каторжной работы, и ни одна живая душа — возможно, даже сам Повелитель Смерти — не знает их полного масштаба.

Спиралевидные дымоходы каждый час изрыгают новые порции дыма, подкармливая тяжелые чернильные тучи, плывущие над биоиндустриальным ландшафтом. Дожди хлещут потоками, низвергаясь с отвесных стен крепостей и смывая грязь обратно в бездны, лежащие у их основания. В этих катарактах расцветают и делятся бактерии. Они яростно обмениваются генетическим материалом до того, как превратиться в новые, небывалые формы под слабыми бледно-зелеными лучами солнца, изредка пробивающимися сквозь влажный сумрак.

Воркс бросает утомленный взгляд на открывшиеся просторы и чувствует, как в его старой душе вскипает ликование. Чумная планета — центр притяжения для его соплеменников, горн, в котором создаются все их благословенные Дары. Они унаследовали пыльный морг и превратили его в воистину величественную панораму. Это живое доказательство их религиозного кредо, веры в то, что апофеоз произрастает из энтропии и чистосердечного принятия смертности во всех ее самых подлинных и честных аспектах.

Шлюпка трясется под ударами тяжелого от влаги ветра. Горизонт освещают сотни дымных огней, и Воркс видит, как величественный демонический корабль медленно поднимается из скальной колыбели. Даже в контролируемой атмосфере посадочного модуля Воркс ощущает множество чудеснейших феромонов, существующих лишь на этой планете. Он слышит рокот барабанов, рев рабских стад, фоновое жужжание квадриллионов мух — и все это ведет к одной великолепной цели.

Распространение веры.

Эта планета — лоно их материнской церкви, инкубатор каждого божественного откровения и начертанного на плоти катехизиса, щедрый источник, плодородное зерно. Все это предназначено для вселенского распространения. Легион сможет отдохнуть лишь тогда, когда каждый из миров превратится в Чумную планету и колокольный звон разнесет по всей Галактике этот образ величественного распада.

Они ревностные и послушные адепты, брошенные на произвол судьбы в этой холодной и равнодушной вселенной. Долгое время они работали в одиночестве, движимые лишь внутренними обетами и приказами, настолько древними, что они успели мумифицироваться задолго до эпохи Обреченного магистра войны. От самого примарха, который, по слухам, проводил все время в своем плесневеющем скриптории, не было никаких вестей. Легион держался вместе все это время, хоть и слегка обтрепался по краям. Кое-кто поддался искушению прорубить собственный путь к славе, кто-то внял посулам Разорителя. И это всегда огорчало Воркса, не слышавшего голос примарха уже много веков.

Но сейчас атмосфера начинает меняться. Вкус заразы на языке немного другой. В колокольном звоне слышится странный тембр. Даже полузвери чувствуют это и задирают удлиненные морды к дымящимся вершинам.

Шлюпка достигает места назначения — приподнятой посадочной платформы, увитой черными лозами и полускрытой за миазмами дыма из кузниц. Вокруг возвышения собралась разношерстная компания обитателей Чумной планеты: полузвери в ржавых железных доспехах и рваных робах и богослужители в поношенных мантиях. У нескольких священников большие колокола, прикрепленные к навершиям тяжелых посохов. Один из служителей, судя по фигуре, явно из Несломленных, но на нем нет брони. Его мясистое, угольно-черное тело едва умещается в плетеной железной кольчуге. Землисто-желтая голова с пятнами геморрагической лихорадки торчит из побитой молью меховой мантии, словно стебель цветка. Из глаз служителя сочится бледно-зеленое сияние, а когда он открывает беззубый рот, такой же свет пробивается между сероватых десен. Несломленный опирается на длинный узловатый посох, обманчиво хрупкий из-за тысяч проеденных древоточцами ходов, однако не менее древний, чем сама война.

Не каждому известно имя этого посоха. Воркс, пристально изучающий все подобные вещи, знает, что это Змеемир — последний осколок живой материи, увезенный с Барбаруса и впитавший всю тщету и злобу их прежнего дома. Все остальное было уничтожено, но последнюю щепку все еще крепко сжимают руки, больше смахивающие на лапы. Это реликвия. Мотивы, по которым ее до сих пор хранят, не считая сентиментальных, неясны.

Воркс спускается с трапа и кланяется хранителю посоха.

— Рваный Хрящ, — с благоговением произносит он.

Рваный Хрящ сам по себе диковинка. Когда-то его звали Крегаром, он был чумным десантником и сражался в Великом крестовом походе. Как и все они, Крегар потерпел поражение под головокружительными бастионами Терры и пробил себе путь к позорному пристанищу Ока. Однако, в отличие от большинства других, он не остался в этой тюрьме, а нашел какой-то способ выскользнуть наружу, прежде чем границы полностью установились. Он отправился к Барбарусу и ухитрился забрать Змеемир прежде, чем упали первые вирусные бомбы.

А затем что-то в нем изменилось. Он ходил странными тропами — некоторые утверждали, что ему удалось выбраться за Звезды Гало и погрузиться в глубочайшую тьму. А когда Крегар вернулся, рассказанные им истории звучали и того страннее. Его речь была изуродована не меньше, чем его тело. Поговаривали, что в демонических хорах решено было пожрать его сущность из-за некоего акта неуважения или проявления неуместной гордыни. Этого так никогда и никто не доказал, даже величайшие из прислужников божества, однако что-то определенно произошло. Рваный Хрящ отбросил доспехи, облачился в потрепанный плащ пилигрима и никогда больше не покидал Чумную планету.

— Я поглотил нерожденного, — отвечал он всякому, кто задавал вопрос.

Это тоже никем не было доказано, и все же Воркс ему верил. Он считал, что Рваный Хрящ был одержим демонами, и не раз, однако его вечно снедаемое лихорадкой тело восприняло вселившиеся сущности как еще одну заразу среди тысяч других и ассимилировало их. Далее, Воркс предполагал, что самые юные и глупые из демонического хора увидели в этом нечто вроде вызова и боролись друг с другом за возможность овладеть этим странным носителем, надеясь подчинить его и присвоить себе его душу. Но Рваный Хрящ переваривал их, одного за другим, без особых последствий, не считая дурного запаха изо рта и призрачного свечения.

Вот такие истории ходили о Рваном Хряще. Было ли в них хоть зерно истины? Сомнительно, однако известно, что его чтили высоко среди многих соперничающих между собой священников Чумной планеты.

— Магистр осад, — говорит Рваный Хрящ, и нити призрачного света устраиваются в уголках его рта. — Дома приветствую. Странствия? Хороши.

Так и было. Варбанда Воркса, Повелители Тишины, явно снискала милость божества. Империум все меньше был способен противостоять их вылазкам из темницы Ока, и они всласть попировали захваченными мирами.

— Жатва продолжается, — вежливо отвечает Воркс.

Они вдвоем идут к краю платформы. Из мрака до Воркса доносится отдаленное мычание ритуальных жертв. Он ощущает всю щедрую палитру запахов, разлитую в мерцающем воздухе. Он видит зеленые языки авроры, облизывающие рваные силуэты искусственных пиков.

— Новости ты слышал ли, верно? — спрашивает Рваный Хрящ.

— Кое-что слышал, — отвечает Воркс. — Там и сям.

— Верно. Некуда вернее.

Рваный Хрящ рыгает, и клубок недолговечного пламени шипит во тьме.

— Так скептично, да, прислушиваться бы не стал. Призваны не без причины. Живет он.

— Я знаю, что примарх жив, брат викарий, — говорит Воркс.

— Нет, живет он. Вновь кровь кипит, как встарь опять.

Эти пересуды ходили уже давно. Они передавались от одной варбанды к другой, словно инфекции, которыми так упивались чумные десантники, каким-то образом преодолевая огромные проливы пустоты. Их слушали краем уха, повторяли, перевирали и сомневались. В конечном счете именно поэтому Воркс и вернулся. Конечно, нашлись бы тысячи причин рискнуть жизнью на предательских отмелях у границы Ока, не последняя из которых — погоня за несколькими орденами Адептус Астартес. И все же эта была самой соблазнительной: а вдруг он и вправду восстал из многовековой рефлексии.

— Я больше поверю тебе, — замечает Воркс, — когда увижу это собственными глазами.

Рваный Хрящ ухмыляется:

— Думаешь, ты почему вернулся сейчас, разумеется? Он знает все этом об и наблюдает. Теперь делает ход. Хах! После лет стольких.

Они приближаются к арке. Ее перемычка сделана из меди и украшена барельефом: раздувшееся лицо, отлитое из обожженного металла. На Чумной планете — мире, освещаемом выбросами топок и обуваемом влажным теплом культиваторных бассейнов, — чертовски жарко.

Воркс приостанавливается.

— Я долгое время не говорил с ним.

— Успеешь, — кивает Рваный Хрящ. — Немного подожди просто, еще. Почему здесь ты, на самом деле?

Опять же тому есть несколько причин. Для того чтобы передохнуть, восстановить силы. Для того чтобы посоветоваться с Филемоном, которого Воркс хочет взять с собой на борт «Милосердия». Чтобы отвлечься от изматывающего соперничества в его банде, хотя бы на время. И да, для того чтобы рискнуть и проникнуть во Дворец. Все это правда.

— Здесь мой дом, брат, — говорит Воркс вслух.

Рваный Хрящ смеется и кивает.

— Пока что, — ухмыляется он. — Пока что, но изменения этого будут, о да.

Первым делом Воркс отправляется в собственные владения. Они высоко в горах, как и все дома Несломленных, хмурятся поверх распахнутых ртов пропастей на окутанные дымкой долины внизу. Эта странная привязанность к вершинам коренится в далеком прошлом. Когда-то им не разрешалось подниматься в горы. Теперь Несломленные живут лишь там, переняв привычки тех, кто когда-то подвергал их гонениям. Даже те, кто пришел позже, подобно Драгану, и у кого нет никаких воспоминаний о Барбарусе, даже они следуют этому обычаю.

Он шагает по старым тропам, ступая по обросшим мокрым лишайником камням. Кругом толпятся стаи полузверей. Кто-то из них пытается дотронуться до него, кто-то расчищает ему дорогу. Они зажигают светильники, и маслянисто-желтый свет сочится из панелей, отлитых из толстого жидкого стекла. Время от времени Воркс замечает и собратьев по ордену, тяжело шагающих по темным полям. В руках у них боевые косы. Некоторые угрюмо салютуют ему, в древнем стиле Крестового похода. Другие просто молча пялятся. Их глазные линзы преломляют скудный свет в вечных сумерках планеты, и Воркс задумывается о том, а не спятили ли они окончательно. Раньше или позже, но здесь это происходит.

На Чумной планете всегда царит ночь. Никогда рассветные лучи солнца не пробиваются сквозь слои ее подвижных туч, и постоянный свет тут исходит лишь снизу, от фосфоресцирующих туманов и биолюминесцентных грибов. Каждая фигура смахивает на тень, обрисованную теплым изумрудным свечением, — даже демоны, величайшие из которых нависают, словно раздувшиеся горы, на фоне яростно бурлящих котлов с огнем душ.

Воркс доходит до своего поместья, которое с самого основания носило имя «Призрак Надежды». Он помнит, как погружал собственные ладони в черную почву, еще в те времена, когда эти земли были пустынны, а в небесах слышались стенания ксеносов. Воркс помнит, как возводил стены на скалах, добывая мягкий камень и обтесывая его. Он помнит строительные леса и бригады рабочих, и бесчисленных рабов, захваченных во время вылазок в истинный космос и закончивших дни здесь, в бессилии и бесконечной усталости.

Затем он переводит взгляд на высокие стены, черные, как нефть, с парапетами, освещенными вечным тусклым сиянием. Он вдыхает запах копошащихся внутри демонов, Маленьких Хозяев и чумоносцев, способных просачиваться между камнями, как газ. Он обоняет и пробует на вкус ароматы своих Домашних Зараз, уникальных для этого участка и медленно тлеющих в каменных мешках.

Впервые за долгое время Воркс чувствует удовлетворение. Время от времени он задумывается, а не выбрать ли себе другую жизнь: засесть в «Призраке Надежды», где собраны его книги по нумерологии и плодоносят его сады, и на воле размышлять об Истине и исследованиях ее таинств. Он никогда не поддавался этому искушению, однако уверен, что весь легион разделяет его тягу к уединению. В конечном счете величайший из них провел так десять тысячелетий.

Воркс проходит под титанической аркой с опускной решеткой, и полулюди с ненормально удлиненными шеями кланяются ему. Затем минует внутренний двор, где его преданно ожидает оруженосец, Лоам. Это полузверь с лошадиной шеей и ненормально большими резцами. Его бурая шкура испещрена морщинами и блестит от пота.

— Приветствую, магистр осад, — произносит он.

Оруженосец всегда использует подобающие титулы. В отличие от большинства полузверей, он способен говорить, хотя слова его звучат обрывисто и хрипло, и до красноречия ему далеко.

— Как цитадель? — спрашивает Воркс, оглядывая внутренние стены.

Они покрыты влагой, медленно капающей во двор. На одной из высочайших башен раскачиваются, ударяясь о кладку, ободранные трупы. Ими пируют вороны-падальщики. Глубоко снизу слышится бульканье кипящих чанов, оттуда же доносятся запахи трапезной.

— Гниет, — отвечает Лоам. — Рушится. Почаще приезжайте домой.

Воркс улыбается на ходу.

— Я бы тоже не прочь, — говорит он, подходя к высоким дверям, ведущим в его личные покои.

Переступив порог, он поднимается по внутренней лестнице, которую отстроил собственными руками. Каждый камень здесь знаком ему, каждый запах успокаивает. Прежде все это вызвало бы у него лишь презрительный смех — над Ворксом потрудились достаточно, чтобы любые мысли о близости или принадлежности к чему-то не нашли у него в душе никакого отклика. Однако теперь магистр осад научился ценить подобные вещи. Он заботится о своих стадах и рабах, понимая, чего может от них добиться, и радуясь их успехам.

Завершив долгий подъем, Воркс наконец-то вступает в свое святилище. Он снимает железный ключ с кольца на поясе и отпирает дверь. Когда Воркс толкает створку, в нос ударяет целый клубок давно знакомых запахов — тех самых, которых ему недоставало так долго.

Он входит в величественный зал, расположенный на самой верхушке высочайшей в крепости башни. Вдоль стен выстроились книжные шкафы, каждый под завязку забит тяжелыми томами. Большая часть переплетов сделана из кожи, некоторые даже из человеческой, но есть материалы и куда более странные. В основном эти тома очень старые, и ощущение древности исходит от них, словно вонь. Все они медленно покрываются плесенью, истлевают, рассыпаясь в ничто, сочатся избытком влаги. В них вольно роятся черви, проедая ходы в толстом пергаменте. Крысы с глазами цвета слоновой кости перебегают от полок к полкам, сжимая в розовых лапках огрызки.

Пол тоже по колено засыпан обрывками исписанного пергамента. По письменным столам скребут перья, движимые невидимыми руками и составляющие бесконечные списки. В их число входят летописи, и классификации фагов и бактерий, и имена чужаков и противников.

Воркс бросает взгляд на один из списков. Пергамент шуршит под ходящим по нему пером.

«Тофар. Мандраваксон. Йорнхамар».

Ни одно из этих слов ничего не значит для Воркса. Возможно, это изменится в будущем, а возможно, и нет — не имеет особого смысла пристально вчитываться в то, что порождают заключенные в перьях инструментальные демоны.

Воркс протискивается к кафедре в дальнем конце зала. На ее наклонной поверхности лежит единственная книга, не затронутая тлением и паразитами. Ее обложка бела, как кости, а страницы толщиной с палец. Книга невероятно огромна — под определенным углом кажется, что она бесконечна, что ее страницы погружаются прямо в заросший плесенью пол библиотеки, хотя с других сторон этот том выглядит не толще других.

Воркс протягивает руку к металлическому перу, стоящему в пыльном чехле, и погружает его в чернильницу с вязкими, густыми чернилами. Затем, подняв перо над чистым листом пергамента, он сосредоточивается.

А затем начинает писать. Медленно, тщательно он выводит крошечные буквы на безупречном стандартном готике. Грамматика и выражения восходят к ранним временам Великого крестового похода. И первым Воркс записывает имя: «Брат-сержант Каиас Мельдония, отделение Таксиса, Четвертая рота, Клинки Императора». Он останавливается, вспоминая лицо сержанта. «Локация: Аттамар, внешний предел по вращению, системная отметка 45-56-3». Слабая улыбка изгибает его усеянные язвами губы. «Вылазка прошла успешно. Мы двигались маршем от Клетана». Он вносит дополнительные детали, всегда в одинаковой манере, не переключаясь на барбарусский или мауртаг, упрощенный диалект Чумной планеты, или даже на современный готик. Эти записи восходят к самому началу его служения в Гвардии Смерти и с тех пор ведутся в одном и том же духе.

Завершая запись, он аккуратно добавляет примерную дату — как в соответствии с терранской системой исчисления, так и с Хроносеткой, его собственной системой. Последняя отличается большей гибкостью, поскольку опирается среди прочего и на динамику варпа. Она также точнее, по крайней мере в нескольких важных аспектах, хотя имеет и свои особенности. В то время как имперская хронология становится все менее четкой по мере удаления от Терры и от условной начальной точки счисления, Хроносетка работает вплоть до гибели вселенной, константы, названной Ворксом «Т», от слова «танатос», и становится тем надежнее, чем ближе грядущий апокалипсис.

Воркс уделяет время тому, чтобы вставить в запись перекрестные ссылки с другими, ранее зафиксированными событиями. Он вносит соответствующие номера в ячейки, тщательно выводя цифры. Покончив с этим, он рассчитывает определенные эзотерические связи и определяет, выявились ли какие-то значительные тенденции, после чего вносит их в третий журнал.

Затем он повторяет тот же процесс для «заряжающего Силва Клуда, обитателя аттамарской орбитальной станции IV». Об этой смерти известно меньше, учитывая ничтожный статус жертвы, однако Воркс записывает все, что ему удалось выяснить, — ведь полнота картины это добродетель.

Впереди много часов работы. Сезон охоты был длинным, и на руках магистра осад осталось много крови. Он работает методично, подходя к каждой записи с той же тщательностью, как и к самым первым. Первые биографии внесены в книгу десять тысяч лет назад. Эта хроника, летопись отнятых им жизней, уходит корнями в самый рассвет Империума. Насколько известно Ворксу, это может быть самой полной исторической летописью из тех, что еще сохранились. Если бы инквизиторы подозревали об ее существовании, они бы без колебаний пожертвовали целой звездной системой, лишь бы завладеть записями. Не один и не два низших демона появились на свет лишь благодаря симметрии, выявленной в этих записях. Другие нерожденные проникали в «Призрак Надежды» и пытались пожрать книгу, считая, что ее содержимое позволит им занять более высокий ранг в их тесном, полном вражды пантеоне — однако библиотека полна ловушек и приманок, и Воркс создал немало изящных защитных устройств, чтобы противостоять непрошеным гостям.

У книги нет названия. Или, если говорить точнее, содержимое книги и есть ее название. Последняя запись будет посвящена самому Ворксу. Подобное количество насильственных смертей породит финальный артефакт — когда Воркс умрет, последняя страница заполнится самостоятельно, увенчав невероятную, запутанную хронику падения души в бездну, выходящую далеко за пределы того, что может вынести смертный. В тот день том закроется, словно его перевернут незримые руки. Знаки перестроятся и отсеются, числа займут новые позиции, и оккультный символизм книги достигнет апофеоза. Она превратится в наследие бесчисленных жизней, записанных, снабженных перекрестными ссылками, подсчитанных и суммированных, — продукт деяния, великолепного в своей бессмысленности.

Это великий акт противления скоротечности бытия. Продолжая работу, Воркс улыбается, и течение времени замедляется, его поток ширится и теплеет. Отрывая взгляд от пергамента, магистр осад никогда не может сказать, сколько это продлилось. Мог пройти один день, или месяц, или долгие годы. Такова природа его работы и мира, где Воркс ее совершает. Но в этот раз, когда перо возвращается обратно в чехол и последние чернила высыхают на странице, Воркс оборачивается и видит в своей библиотеке какую-то фигуру. Даже после множества лет, проведенных на этой странной планете, с ее приходами и уходами богов и демонов, со скрипами, стонами и искажением нормальных законов природы, он ошарашен. Это место должно быть совершенно безопасно, так что какие-то несколько секунд Воркс гадает, угрожает ли что-нибудь его жизни.

Но затем он узнает посетителя и расслабляется. Гость намного массивнее хозяина дома — настоящий гигант, гора искореженного керамита и буйствующей плоти. Воркс даже знает его имя, потому что таких, как гость, осталось немного.

— Ты не постучался, Слоунн, — замечает Воркс.

Терминатор Савана Смерти не улыбается, по крайней мере, внешне это не заметно. Его лицо полностью скрыто под громадой шлема, капюшона и под наплывами плоти. Его броня темно-зеленая, почти черная, словно тина в пруду, а обрывки плаща и рясы грязно-серого цвета. Он дышит, словно загнанный хищник, и гигантская впалая грудь вздымается при каждом вдохе. Бог был щедр к нему и наградил бесчисленными мутациями, травмами и недугами. Его длинная коса, «жнец людей», погнута и искривлена так, что больше смахивает на веревочную петлю, чем на клинок из адамантия, — но это сделало оружие лишь смертоноснее.

Слоунн тоже с ними с самого начала. Он видел холодные долины Барбаруса и теснился с другими, стараясь сохранить тепло ледяными ночами. Он, как и Воркс, знает, насколько все изменилось к лучшему.

— Он готов, — шипит Слоунн.

Высохшие от старости связки выдают что-то вроде безжизненного шелеста.

Воркс старается взять себя в руки.

— Так быстро.

— Ты провел здесь восемь недель, — отвечает Слоунн.

— В самом деле? — поражается магистр осад.

— Все это превращается в дурную причуду, Воркс. Не стоит тебе вечно полагаться на его благосклонность. Ты мог бы совершить больше, если бы не...

Слоунну ни к чему заканчивать фразу. Воркс прекрасно может сделать это за него.

«Если бы не эта мания. Не эти числа. Записи, решение бессмысленных задач».

— Ну что ж, — отвечает Воркс, — теперь я готов.

— Он будет бесконечно рад этому. Иди за мной.

О Дворце нечасто упоминают за пределами Чумной планеты. Даже среди обитателей Ока немногие могут о нем рассказать, не считая смутных слухов о чем-то колоссальном и впечатляющем. А за границами кошмарного царства и вовсе никто ничего не слышал. Для всех граждан Трупного Империума Мортарион превратился в зловещий призрак, не более чем грозное напоминание из прошлого.

Именно такое положение дел угодно Повелителю Смерти, и для понимания этого надо знать характер примарха. Даже среди своих падших братьев он считается сложным случаем. В его ярости нет никакой прямоты, в отличие, скажем, от адского зверя Ангрона. Никакого контроля, в котором так искусен король-колдун Лоргар. В нем осталось больше от прошлого, чем в любом из его братьев, и говорят, что все давалось ему нелегко и с запозданием. Он последним окончательно поддался власти пантеона. Последним прибыл на осаду Терры. И последним отступил от Терры, согласно некоторым слухам, хотя многие это оспаривают.

В Мортарионе внутренний конфликт кипит яростнее, чем в остальных. Его бурная ненависть направлена буквально против всего — против отца, против обстоятельств, против Империума и против него самого. Яд, впрыснутый в вены Мортариона приемным миром, очень тяжело вывести, и, даже если бы те, кто имел над ним власть, обошлись бы с ним иначе, психика примарха была бы повреждена.

Воркс знает об этом. Такие вещи не скрыть от легиона, и любовь Воркса к повелителю от этого не уменьшилась. В религии магистра осад «ущерб» — не то, чего следует опасаться. Напротив, его надо было воспевать, культивировать и, по возможности, преумножать. В Гвардии Смерти знали и понимали — так, как никогда не могли понять порождения Трупа-Императора, — что попытки оттянуть или предотвратить порчу служат лишь источником величайшего разочарования. Невозможно сдержать тлен. Можно лишь принять его, использовать или обречь себя на долгую и бессмысленную борьбу, ведущую лишь к неизбежному поражению.

Несмотря на все вышесказанное, Воркс обеспокоен. Прошло много времени. Время в Оке течет странно, но все равно миновали века, даже если измерять их бессолнечными вращениями Чумной планеты. Легион привык к тишине, к тому, что может следовать собственным путем. Тиф, эта невыносимая марионетка, оказался авторитетом для многих из них во время Пустых Лет — хотя даже его многочисленные успехи не смогли стереть подозрения у старшего поколения.

«Мы и вправду знаем, что ты для нас сделал, — думает Воркс на ходу. — Нам этого не забыть».

Они со Слоунном идут пешком. И тратят много времени, поскольку эту дорогу намеренно усложнили. Им приходится обходить отвесные плечи утесов. Временами надо спускаться ниже, туда, где воздух подобен молоку, а полузвери командуют бригадами смертных рабов. Они проходят мимо алтарей, заваленных гнилью, и пробиваются сквозь плотные стаи мух. Они видят колеса мельниц, поворачивающиеся целую вечность, и кости, усыпавшие болотистую землю под ногами.

Спустя много часов или дней дорога забирает вверх. Черные почвы блестят от влаги, вокруг разворачиваются темные листья. Какие-то существа шипят на путников из теплых теней, и стоячие заводи тревожно бурлят. По обе стороны от дороги встают огромные менгиры, источенные едкими ветрами за целую вечность.

А затем наконец-то перед ними открываются стены Дворца, кажущегося гиперболой или шаржем на обычную укрепленную цитадель. Крепостные стены возносятся из окутанных зеленым сиянием глубин — сотни метров гладкого камня без единой щелочки. Дворец сам по себе смахивает на гору, на порождение тектонического выброса, и простирается куда дальше, чем объяснялось бы практическими соображениями — скорее, это творение разгулявшегося мегаломаньяка. Башни обвивают одна другую и тянутся вверх. Все они увенчаны острыми шпилями и увешаны светильниками. Каменные лестницы вьются вдоль кренящихся стен — некоторые куда-то ведут, а некоторые завершаются падением в утыканную кольями ловушку или дымящийся котел. Кафедральные соборы, посвященные божеству, пустые и гулкие, вздымаются, словно заброшенные склепы, и тихо рассыпаются среди ароматов благовоний и сладкой гнили мертвых, умирающих и вновь возвращающихся к жизни.

— Никак не могу привыкнуть к тому, насколько он… огромен, — сухо произносит Воркс.

— Говорят, он до сих пор растет, — равнодушно произносит Слоунн. — Лишь богу известно, как.

Это Двор Повелителя Смерти, и он кишит просителями, посланниками, колдунами и провидцами. Полузвери выстроились на многокилометровых бастионах вместе со стайками рассевшихся тут и там демонов. Колонны пилигримов, настолько многочисленных, что ими запружена половина дорог континента, непрерывно вливаются в раздвижные ворота. Им непрерывно проповедуют служители бога, и поток их красноречия прерывается лишь глухим звоном потрескавшихся колоколов. Паломники пялятся из-под поеденных молью капюшонов, мечтая лишь о том, чтобы один из их братьев пал, дав им возможность хоть как-нибудь подкрепиться этой ночью. Поверх всего этого проплывают воздушные суда и артиллерийские барки, расчерчивая горячую, пронизанную аврорами ночь чернильными полосами дыма. А еще выше слышатся крики потерянных душ, нездешние, как пение китов, звенящие в своей призрачной непостижимости.

Слоунну не требуется громко заявлять о своем присутствии. Когда они с Ворксом подходят к воротам, толпа расступается по собственной воле, пресмыкаясь и осеняя себя Знаком Трех. Даже демоны-погонщики с плетьми из инфицированной кожи останавливаются, чтобы взглянуть на Саван Смерти. Слепые гроксы, впряженные в повозки, резко останавливаются, и раскисающие фрукты шлепаются на жирные от смазки оси. Полузвери пялятся на них большими блестящими глазами, отдуваясь и роняя нити слюны с клыкастых челюстей.

— Тут всегда было столько народа? — спрашивает Воркс, с интересом глядя на толпу.

— Да, — подтверждает Слоунн, тяжело шагая к опускной решетке.

— Я никогда не понимал, зачем они приходят сюда.

— Затем же, зачем и мы, — отвечает Слоунн, подавая сигнал часовым наверху.

Железные прутья начинают со скрипом раздвигаться.

— Только, в отличие от них, мы можем пройти внутрь.

Ворота, как и все остальное в этой крепости, смахивают на карикатуру. Говорят, что они на семь сантиметров выше врат Вечности на Терре. Только на семь. Мортарион делал много такого — мелочные поступки, нерешительные вызовы судьбе. Купол Дворца чуть выше, чем над Сенаторум Империалис. Стены круче на семь градусов.

И все же общий эффект впечатляет. Десять минут уходит лишь на то, чтобы прикованные к цепям полузвери раздвинули карикатурные врата. Лишь когда створки расходятся, становятся видны мрачные глубины Дворца — груда покосившихся, полуразрушенных построек из рассыпающегося камня, тянущихся вверх, вечно вверх, связанных спиральными лестницами и пролетами и создающих подобие хрупкого, гипертрофированного города, утыкающегося в тучи над ним, словно клубок терний. Туман окутывает его основание, кипит над черными камнями, оставляя на них пятна грязной пленки. Демоны помощнее ревут из колдовских темниц, расположенных глубоко под пронизанными магией башнями, и от их воплей трясется влажная почва вплоть до самого планетарного ядра.

— Лучше нам тут не задерживаться, — говорит Слоунн, продвигаясь вперед. — Потому что мы сильно опаздываем.

Внутренние дворики и террасы забиты людьми. Тучные жрецы шаркают от алтаря к алтарю, сопровождаемые стайками послушников. Те тащат в руках мешки, где дергаются и извиваются их будущие жертвы. Попадаются и колдуны — некоторые из них Несломленные, и воздух вокруг них потрескивает от магической силы. Огромные бесформенные создания, с непомерно удлиненными ногами и раздутыми животами, отдуваясь и постанывая, взбираются по извилистым лестницам.

Внутри дворов спрятаны другие дворы. Кое-где астрологи сверяются с вращающимися моделями звездных систем и поднимают астролябии вверх, к узким окнам из толстого стекла. В других алхимики трудятся над полками, заставленными бурлящими сосудами; в третьих хирурги водят ножами по точильным брускам, после чего поворачиваются к дрожащим фигурам, прикрученным к столам. Семиглазые оккультисты записывают что-то на каменных табличках, окуная перья в кровавые внутренности еще живых жертв. Демонологи связывают визжащие сущности внутри поспешно намалеванных септаграмм, а воздух вокруг кипит и лопается от мерзостности происходящего. Мясники в кровавых фартуках потоком валят с гигантских боен, а фармацевты сгибаются под весом колб с вирусными культурами.

Здесь шумно, суетливо, жизнь кипит повсюду. Каждый сантиметр плоти покрыт зловещей сыпью и бледен, как кожа мертвеца, каждый живот болтается и усыпан гнойниками. От медных курильниц поднимаются облака пара, языки зеленого пламени вырываются из отверстий, прорезанных в стенах из пульсирующей плоти. Комнаты и коридоры тянутся глубоко под землю и высоко к кренящимся башням наверху, и все это переполнено жизнью, смертью и множеством промежуточных состояний.

Воркс и Слоунн не останавливаются, чтобы полюбоваться местными чудесами. Они движутся дальше, внутрь, и постепенно, медленно толпы редеют. Они заходят в покои, освещенные лишь тонкими восковыми свечами, где камень влажен и покрыт слоем склизких водорослей. Шум постепенно затихает вдали, и вскоре вокруг остаются одни только Несломленные, вроде них самих — молчаливые и мрачные, занятые собственными делами в агонизирующих пределах чумного города.

— Рваный Хрящ сказал мне, что он шевельнулся, — говорит Воркс.

— Прислушиваешься к Рваному Хрящу, да? — фыркнул Слоунн.

— Разумеется.

— Я бы не стал.

Места, по которым они шагают сейчас, опасны. Они проходят сквозь просевшие арки ворот, к пропасти, которую пересекает лишь истлевший веревочный мост. Здесь есть колодцы, прорытые к самому сердцу планеты, и из них вырываются клубы неестественного пара. До Воркса доносятся отдаленный гул механизмов и приглушенные вопли. Кругом пляшет странное эхо — словно вокруг выстроились стены, которых не должно быть, или неподалеку прячутся невидимые комнаты.

В конце концов они доходят до Внутренних врат, выстроенных по образцу порталов самого Сигиллита — хотя и больших по размеру — и с древними терранскими узорами, извращенными и изображающими земные проявления своеобразных прихотей здешнего божества. По обе стороны от врат стоят двое воинов Савана Смерти, недвижимые и почти невидимые в сгустившемся мраке. Они не произносят ни слова, однако при приближении Слоунна ворота беззвучно распахиваются.

— Я подожду здесь, — говорит Слоунн.

Какую-то секунду Воркс смотрит на него, гадая, не угодил ли в хитросплетенную ловушку — однако это кажется немного слишком театральным. В конце концов, на Чумной планете есть множество способов прикончить кого угодно, и никто не станет тебя разыскивать.

— Хорошо, — отвечает он и проходит внутрь.

Это Внутренний двор. Прежде Воркс бывал здесь всего трижды. А многие из легиона, даже среди старшего командного состава, ни разу не заходили так далеко. Лишь слово самого примарха позволяет проникнуть сюда, а слова эти очень редки.

Последние признаки активности исчезают. Здесь холодно, и потолки наверху обметаны инеем. Пол скользок от ледяной корки, а темные столбы тускло поблескивают. Скопления мух становятся вялыми — они уже не жужжат, а едва переползают между затененными склепами.

В конце центрального зала высится окутанный тенями трон. С копий, украшающих потолочные арки, свисают длинные знамена, и каждое из них исписано названиями миров. По каменному полу разбросаны полузамерзшие свитки, покрытые письменами на смеси человеческих и ксеносовских наречий.

У трона высокая спинка, изрезанная желобками и увенчанная разновеликими пиками с нанизанными на них черепами. Ее опутывают толстые липкие сети с устроившимися в центре громадными пауками. Трон слишком велик для любого из смертных. Изначально, когда его впервые изготовили, престол был меньше, но основание из гранита и слоновой кости постепенно трескалось и расширялось, увеличиваясь в соответствии с размерами его владельца.

Воркс останавливается. Здесь царит почти полная темнота. Свет и тепло покинули это место, словно высосанные из опустевшего сердца. И тут затхлый воздух, как в тюремной камере.

— С возвращением, магистр осад, — произносит тот, кто сидит на троне.

За долгие годы службы Воркс успел повидать многое, и его нелегко напугать. Однако не устрашиться при виде Мортариона невозможно. Примарх всегда выглядел впечатляюще — тощий, усохший, зловещий, — даже в те времена, когда принадлежал к смертному миру. Но, присоединившись к пантеону, он сбросил последние оковы. Сейчас он разросся до гигантских размеров — трупообразное существо поистине чудовищных пропорций. Его доспехи были перекованы заново и покрыты золотым демоническим литьем. Его серая плоть атрофировалась еще больше и теперь едва обтягивает колоссальные кости. Спина покрылась шипами и вмятинами, а плечи раздулись от мышц, поддерживающих рваные, ниспадающие по спинке трона крылья.

С каждым выдохом примарха из-за древней, погнутой решетки респиратора вырываются желто-зеленые клубы пара. Воркс видит, как впалая грудь вздымается и опадает под ржавеющим нагрудником. Безжизненные глаза смотрят из глубокой тени потрепанного капюшона. Бледно-серые латные перчатки сжимают подлокотники кресла.

Воркс кланяется.

— Очень... рад видеть тебя вновь, повелитель.

Мортарион молча глядит на него. Всегда сложно угадать, что видят эти глаза. Воркс достаточно знает о цене, которую приходится заплатить за обретение демоничества, чтобы понять, — сейчас примарх воспринимает физический мир крайне смутно. Несмотря на невероятную силу, Мортарион едва удерживается на самой грани, как и любой, кто заключил такую сделку. Большинство одержимых спустя какое-то время превращаются в завывающих безумцев, однако это примарх, один из сыновей Трупа-Императора, а те остаются несломленными, даже пойдя на самые немыслимые соглашения.

— Я этого не предвидел, — произносит примарх.

Его голос звучит, словно скрип неспешно открывающейся двери склепа.

— Я не предвидел, что Галактика расколется на части.

Воркс не знает, что он имеет в виду, и предпочитает промолчать.

— Я планировал иное будущее, — продолжает Мортарион. — Мне казалось, что моя роль во всем этом уже сыграна. Что мои обязанности лежат в ином плане бытия.

Примарх испускает сухой смешок, от которого вздрагивает его шея и звенят зловещие трофеи, украшающие броню.

— Разоритель убедил меня. Он убедил всех нас, одного за другим.

Он кашляет, и тело его трясется, вздымая лежащую на полу пыль.

— Разве знал я тогда, что им станет Абаддон? Злобный щенок Хоруса? Мне часто кажется, что я должен был знать. Они были так похожи, эти двое. Долгое время я считал, что он мертв. А потом полагал, что убил его, когда он посмел заявиться сюда. Но мы всегда ошибались насчет него. Ха.

Воркс не уверен, что примарх обращается к нему. Мортарион всегда был склонен размышлять вслух, и века, проведенные в этой темнице, сделали его еще более отстраненным.

— Я смирился с тем, во что превратился, — продолжает Мортарион. — Вполглаза следил за этим миром, вполглаза за тем, но в основном смотрел в бездну. Таков был сделанный мною выбор, сменить мелкие игры на Большую Игру и оставить старые миры и старые войны смертным.

Его глаза ненадолго фокусируются, и, кажется, он впервые замечает Воркса.

— Но Галактика раскололась. Не знаю, задумывал ли Разоритель это с самого начала.

Воркс пытается уловить в его словах хоть какой-то смысл, но без всякого успеха.

— Прошу прощения, мой господин. Я не понимаю.

На секунду Мортарион кажется растерянным, но потом собирается.

— Ах да. Для тебя все это еще не произошло.

Он подается вперед на троне, и от этого легкого движения с потолка валятся целые полосы пыли.

— Разоритель готов сделать ход. Скоро ты услышишь его призыв. Среди твоих подчиненных есть те, кто уже присягнул ему на верность и просто ждет момента, когда сможет встать под его знамена.

— Не в мою смену.

— Нет, и прекрасно. Тем не менее это грядет.

Мортарион сипит и с усилием втягивает воздух сквозь фильтр респиратора.

— Для него все события вели к этому мигу. Должен признаться, что восхищаюсь им — он не способен отпустить прошлое. Он возится с ним, словно волк с куском мяса, обгладывая до самой кости. Разоритель взломает Око и обрушит своих Ангелов на замок моего отца. И он преуспеет, и это потрясет основы мироздания, но ничто не достается даром.

Воркс внимательно слушает. Кое на что из сказанного уже намекали ему другие, однако он знает, что Мортарион видит недоступное прочим.

— Я размышлял над этим и над ходом времени, над тем, что совершилось и что — нет, говорит примарх. — И сам себя удивил. Я обнаружил, что давнишний зуд возвращается. Я понял, что произойдет, когда Око просочится в реальность, и усмотрел возможность завершить дела, начатые очень давно.

Воркс пытается понять его.

— Ты вновь взойдешь на борт корабля, повелитель?

— Да, когда Разлом сформируется окончательно, — отвечает Мортарион. — Я видел кое-что… обрывки снов, от которых, казалось, мне не суждено было пробудиться. Мои братья выходят из спячки. Ты слышишь? Мои братья. Магнус хочет вернуться к своей давней унылой вендетте, но этим дело не ограничится. Несколько уцелевших сыновей, сохранивших верность отцу, снова будут найдены…

Мортарион хмыкает.

— Абаддон может делать все, что пожелает. Терра мне уже безразлична — я был там и нанес ей такую глубокую рану, от которой она никогда не излечится. Теперь мои обязательства, если так можно выразиться, принадлежат семье.

Воркс слышит слова «Терра мне уже безразлична», но не может полностью их осознать. Должно быть, это какая-то ошибка, недопонимание с его стороны, однако Мортарион не привык слишком вольно обращаться со словами — не считая, конечно, неясностей и полупророчеств, которыми всегда пересыпана его речь.

— Я видел это, — продолжает Мортарион, выдавливая полуулыбку, отчего сморщенная кожа над его респиратором собирается болезненными складками. — И, кажется, заметил первым. Жиллиман воскреснет. Числа говорят мне об этом, и я далеко углубился в сад, чтобы подтвердить догадку. Там есть рощи, что шепчут на ветру его имя. Я заглядывал в пруды и видел его лицо, глядящее на меня в ответ. Жиллиман! Этот жуткий упрямец. Я предпочел бы кого-нибудь другого. Возможно, Льва, которым я всегда восхищался. Но пойдет любой из них, даже самый унылый.

Воркс пытается понять, что из происходящего реальность, а что галлюцинация. Эпоха примархов минула. Все знают это. Они либо мертвы, либо превратились в полубогов, чьи интересы лежат далеко от материального мира, в метафизических областях. Они — неудавшийся эксперимент, последствия которого медленно затухали в течение десяти тысячелетий. Еще немного, и наступит эпоха псайкеров, несущая в себе новые великие испытания для всех разумных обитателей Галактики. Так думали долгие годы.

Однако вслух он не говорит ничего. В глазах Мортариона, там, где многие века царствовала лишь пустота, теперь горит пронзительный свет — и было бы слишком опасно подвергать это сомнению.

— Он... жив? — неуверенно спрашивает Воркс.

— Он никогда и не умирал. Его дух был связан с телом — если знать, куда смотреть, можно было заметить его отражение в варпе. Однако день грядет, и вот в чем ирония — Врата рухнут, и это освободит его.

Изо рта Мортариона течет тонкая нить слюны. Одна капля висит на респираторе — еще немного, и упадет вниз.

— Я буду там, чтобы приветствовать его, магистр осад. И хочу, чтобы вы были рядом со мной.

Воркс все еще отчаянно пытается уложить в голове сказанное примархом, однако последние слова — это то, что он мечтал услышать долгие тысячелетия.

— Весь легион, повелитель?

— Весь легион, магистр осад, — отвечает Мортарион. — Я призываю их обратно, банду за бандой. Мы все еще представляем собой грозную силу, несмотря на разъедающую нас ржавчину. Мы ответим на призыв Разорителя и сделаем это вместе. Мы поможем ему взломать Врата, и, когда Галактика запылает огнем войны и звезды начнут гаснуть, мы проложим собственный путь — не к Тронному миру, а к маленькому королевству моего братца.

Не успевая понять, что он делает, Воркс опускается на колени.

— Я не смел надеяться, — говорит он.

Именно сейчас, в эту секунду, он осознаёт, насколько могущественным стал его примарх. До этого мига он не понимал, сколь бессмысленны и тщетны были все их кампании без Повелителя Смерти, ведущего их в бой. Несмотря на все разложение, на внутренние склоки и на множество изменений, Воркс все еще космодесантник, и где-то внутри его гниющего тела по-прежнему остается геносемя, крепко связывающее его с волей господина.

Мортарион встает с трона — скованным движением, от которого чешуйки омертвевшей кожи сыплются вниз, словно земля с разрытой могилы. Он протягивает длинную, мощную руку и поднимает воина на ноги до странности изящным, почти нежным жестом.

— Рядом со мной, — повторяет Мортарион. — Как в былые дни.

Он все еще улыбается.

— Подготовь корабль и вели бойцам готовиться к сбору. Если у тебя есть какие-то незаконченные дела с ними, если надо избавиться от балласта, сделай это сейчас.

— Сколько у меня времени? — спрашивает Воркс.

— Не знаю.

Мортарион выпрямляется, и его крылья раскидываются. Из их узорчатой тени струится трупная вонь.

— Но не заблуждайся — все изменится для нас, для них, для каждого. Мы вырвемся на волю. Мы обретем свободу, невиданную на просторах Галактики с тех пор, как Он ходил среди нас. Как использовать это? Вот в чем и заключается испытание.

III. ТЕМНЫЙ ИМПЕРИУМ

Глава шестая

Верховный администратор сектора Ио Баттачария несется по коридору. Ее сердце лихорадочно стучит. Гормоны стресса переполняют организм, как и все последние несколько недель. Она уже долгое время не высыпается. В минуты редких передышек посреди бесконечной суеты Ио поднимает руки к лицу и видит, как они дрожат.

Она подбегает к раздвижным дверям и набирает код. Внутри находится координационный отсек. Туда уже набилось несколько сот человек, явно больше того, на сколько рассчитано помещение. Все они орут, некоторые выглядят так, будто вот-вот полезут в драку, остальные перебрасываются оскорблениями поверх столов.

Баттачария проталкивается сквозь толпу, выглядывая Мачарда. Проскользнув мимо яростно пыхтящего мужчины в разорванном жилете, она наконец-то замечает Мачарда, погруженного в оживленную дискуссию с Виндиб. Администратор пробирается к ним, лавируя между группками испуганных и рассерженных людей.

Мачард замечает ее и приветствует усталой улыбкой.

— Ты вернулась, Ио, — говорит он и подходит, раскрывая объятия.

Она кивает, ощущая застарелый запах пота, когда Мачард заключает ее в медвежьи объятия. Это не его вина — все они были заперты в этих душных комнатах уже очень давно. Виндиб коротко кивает. Эта не из любителей пообниматься.

— Выяснила что-нибудь? — спрашивает Мачард, озабоченно глядя на Ио.

Баттачария лишь мотает головой:

— Все узлы связи вырубились. В точности как наши.

Она не может сдержать чуть слышную дрожь в голосе. В основном это из-за усталости, но собеседники могут принять ее за страх.

— Быть такого не может, — говорит Виндиб. — Просто не может быть.

Леонора Виндиб не может легко отнестись к сбою системы. Она — продукт системы, вся ее жизнь посвящена тому, чтобы максимально эффективно вырастить, протестировать, собрать и перевезти продукцию, выращиваемую на Найане. В ее руках жизнь и смерть всех сотрудников, отвечающих за производство, и Виндиб не раз использовала эту власть, исключительно во имя целостности системы.

Целостность системы — в этом вся суть ее бытия.

— Тогда сама садись в катер, — отвечает Баттачария, слишком уставшая, чтобы держаться в рамках вежливости. — И попробуй найти рабочий узел.

Мачард спокойно накрывает своей ладонью руку Виндиб.

— Думаю, пора уже перестать делать вид, что все в порядке.

Присутствие Олава Мачарда, несомненно, успокаивает. Он производит впечатление человека несколько ограниченного, отлично подходящего для роли техника и наиболее уместного в компании инженеров вакуумных комбайнов и антиграв-молотилок где-нибудь в полях, но в подобного рода ситуациях это и нужно.

Баттачария пытается успокоиться. Она подходит поближе к двум другим, чтобы ее слова не разносились слишком далеко.

— Итого. Ситуация такая. Внутренние коммуникации не работают. Орбитальная сетка не работает. Астропаты мертвы. Оборонительные комплексы отключены, насколько я могла разглядеть. Может, что-то работает в дальних концах планеты, но уйдут часы, прежде чем мы сможем это выяснить.

Мачард хмурится.

— Что могло привести к такому эффекту? — вслух размышляет он.

Для него это просто техническая проблема, и, кажется, ему даже нравится сложность задачи.

— Электромагнитный импульс? Маловероятно. Все бы не выключилось. И что с астропатами?

Баттачария вспоминает, каково ей пришлось в местной Башне Видения, старом стальном шпиле к югу от главной оборонительной станции. Рабы предупреждали ее, что не стоит заходить в святилище, однако она не придала их словам значения. Затем ее стошнило. Многократно. Оказывается, есть способы умереть и похуже, чем застрять между лезвий молотилки.

— Там было несколько записей на автопечатниках, немного, — говорит она. — В основном их обычные грезы, но затем что-то пошло не так. Я ничего не поняла. Один из них начал рисовать. Странные… штуки. И все это было ужасно.

Виндиб охвачена нетерпением.

— Слухи начинают просачиваться. Только в этом узле обработки у нас пятьдесят тысяч работников, и когда их охватит паника...

— Никто не паникует, — твердо отвечает Баттачария. — Где капитан Дантин?

— Он не смог дозвониться до гарнизона, так что выехал туда на краулере, — сообщает Мачард.

Баттачарию охватывает ужасное предчувствие. Не просто физическое ощущение — уже несколько месяцев ей снятся кошмары, один страшнее другого, и под ложечкой сосет все сильнее. Все началось с тех первых вызовов по дальней связи из областей, лежащих за границами системы: все как один лопотали о том, что Астрономикон гаснет. Это было совершенно абсурдно, однако обрывки передач продолжали поступать. А затем, вопреки расписанию, не пришли транспортники. Такого на Найане не случалось за все время ведения записей — более чем за две тысячи стандартных лет. А затем в ночном небе появились огни: первые проблески, похожие на метеоры, затем странные зеленые и фиолетовые полотнища в небе, от которых невозможно было заснуть, даже с плотно закрытыми ставнями светомаскировки. А потом стали умирать астропаты, а затем с треском поотключались коммуникаторы дальней связи, и начало казаться, что Вселенная схлопывается прямо вокруг них.

— Оставайся здесь, — говорит Баттачария Виндиб. — Отправь еще людей в смотровые башни и успокой всех остальных. Пусть начинают прорабатывать экстренные протоколы, один за другим.

— Это не принесет никакой поль…

— Так они смогут занять себя чем-нибудь.

Ио оборачивается к Мачарду:

— У тебя в ангаре есть краулер?

Глава техников кивает.

— Мы поедем на нем. Я хочу поговорить с Дантином.

Вдвоем они разворачиваются и идут к выходу. Виндиб остается только побежать за ними.

— И чего ты добьешься от него, администратор? — раздраженно вопрошает она. — Он всего лишь солдат.

Баттачария, крутанувшись на каблуках, устремляет взгляд на Виндиб.

— А ты полагаешь, что нам вскоре не придется ввязаться в драку? — шипит она. — Полагаешь, все происходящее естественно? Глупая ты баба.

Затем она снова устремляется к дверям. Мачард пару секунд глядит на как громом пораженную Виндиб, а потом следует за администратором.

— Она могла бы примерно тебя наказать, — с легким ужасом произносит техник.

— Трон, — не оглядываясь, отвечает Ио, — какая жуткая перспектива.

Найан — аграрная планета. Такие миры построены по одному шаблону, выработанному в невообразимом прошлом и никогда не меняемому Администратумом. Все сельхозпланеты примерно одного размера, находятся в одной орбитальной зоне в своих системах и облучаются строго предписанным спектром солнечной радиации. Необходимо поддерживать четко определенный состав их почвы, и миры должны располагаться неподалеку от ключевых центров снабжения. Империум нельзя назвать бережным хранителем подобных планет. После обнаружения мира-кандидата первые пятьдесят лет тратятся на терраформирование по древним марсианским процедурам. Местные флора и фауна начисто уничтожаются либо с помощью контролируемых вирусов, либо плановым сбросом зажигательных бомб. Атмосферный состав регулируется сначала посредством гигантских макропроцессоров, а потом с помощью контрольных точек наземного базирования, более известных под названием «командные узлы». Такое явление, как погода, исчезает — по крайней мере, в общем понимании термина. Дожди выпадают по расписанию, управляемые спутниками на низкой орбите и удерживаемые в рамках флотилиями дирижаблей. Опустевшие ландшафты делятся на громадные производственные зоны, патрулируемые краулерами и дронами-дезинсекторами. Туда же импортируются миллионы сервиторов базовой комплектации, с минимальным уровнем интеллектуальных функций, зато грудами мышц.

Вскоре после завершения этого процесса каждый аграрный мир становится точной копией остальных — плоской, открытой всем ветрам равниной, поросшей высокоурожайными злаками, которые колышутся вплоть до пустого горизонта. Можно идти и идти в течение нескольких дней, но так и не обнаружить ничего примечательного. Не то чтобы кто-то в здравом уме отважился на такую прогулку: сбросы промышленных удобрений столь интенсивны, что воздух становится оранжевым, и им невозможно дышать без респиратора. За один посевной сезон почвы полностью истощаются, так что им необходимо постоянное поступление нитратов и фосфатов, которые валятся на планету из грязных трюмов парящих в воздухе флайеров. Целая планета отдана под беспощадное производство одной агрокультуры, где сетка пересекающихся дренажных каналов кипит от химических стоков, а верхний слой почвы постепенно превращается во все более тонкую пыль.

Однако это не имеет значения. Можно эксплуатировать планету подобным образом несколько тысяч лет, прежде чем, наконец, экосистема не рухнет окончательно, поставив точку в истории и превратив все вокруг в очередной мертвый мир. Качество зерна постоянно ухудшается, но количество может поддерживаться почти бесконечно, если только линии снабжения постоянно работают и импорт остается на должном уровне. В конце каждого сезона колоссальные сборочные комбайны проходят ремонт, выбираются из берлог и набрасываются на серые поля, изрыгая столбы пламени и сдирая гусеницами верхний слой почвы. Эти массивные создания с высокими металлическими бортами и сложной системой труб и клапанов — самые маленькие из них достигают сотен метров в длину — ползут по разоренной целине, всасывая все до последнего бледного зернышка и сразу ссыпая в асептические внутренние хранилища. Фуражные суда спускаются из верхних слоев атмосферы, пристыковываются к едущим дальше гигантам и извлекают из них сырье. Отсюда его перевозят в процессорные цистерны размером с город, где все зерно обрабатывается антибиотиками, сминается, прожигается, уплотняется, после чего проштамповывается и пакуется. Подготовленные к транспортировке контейнеры вывозятся на орбиту толстобрюхими посадочными модулями, откуда их уже подхватывают космические тяжелые транспортники, доставляющие обработанную продукцию в каждый из изголодавшихся миров-ульев и миров-кузниц на их долгом пути.

В разнообразных департаментах пропаганды в Администратуме есть пикантная традиция представлять агромиры чем-то вроде райских местечек, свободных от сутолоки и суеты стандартных урбанистических планет и наполненных пасторальным очарованием. В общественные жилблоки постоянно присылают вид-открытки, демонстрирующие прелести жизни на природе, с солнцем у тебя за спиной и румяным юношей или девушкой — в зависимости от предпочтений — под боком. В действительности жизнь на агропланетах безжалостна, утомительна и монотонна, как и огромное большинство трудовых вахт в Империуме. Тут нет никаких деревьев, усыпанных сочными фруктами, — лишь километры и километры зловеще шелестящих стеблей зерновых. Никаких милых сердцу прогулок под теплым солнышком, только каторжная работа в костюмах радиационной защиты, под ударами пыльных ветров, вольно завывающих и буйствующих вокруг экватора. Но когда новички высаживаются на планету и обнаруживают все это, уже поздно. Пассажирские транспортники приходят на агромиры полностью загруженными, а уходят пустыми. Среди работников, связанных рабскими условиями контракта, ходит поговорка: приехал поработать на земле, значит, сам в нее ляжешь.

Найан точно такой же. Всю его поверхность занимают посевы семи одобренных разновидностей обогащенного питательными веществами зерна, находящиеся под наблюдением командной станции. Та расположена примерно посреди северного полушария планеты. Три миллиона сервиторов работают в полях, в то время как около двухсот тысяч людей — меньше, чем население единственного шпиля в среднестатистическом мире-улье, — контролируют парк полуавтоматических машин и сеть узлов управления погодой. В трех гарнизонах базируется несколько сотен военных, недоучек, не прошедших набор в Астра Милитарум. Здесь также есть башня астропатов, рудиментарная орбитальная защита, станция Космофлота и еще несколько пыльных офисов разнообразных подразделений Администратума, крайне редко навещаемых чиновниками. Нормы выработки у Найана непримечательные, все операции строго в пределах ожиданий командования субсектора. Сохранять такое положение тяжело, но лучше уж не высовываться, чем нарваться на визит иномирян-ревизоров из Скрутиас Сигна Квантитас, которые имеют при себе осколковые винтовки и ведут себя так, что Виндиб может показаться легкомысленной девчонкой.

Баттачария с горечью размышляет об этом, пока краулер Мачарда трясется и раскачивается на коротком открытом участке между командной станцией и центральным зданием военной базы Дантина. Обзорные экраны, как всегда, мутные из-за непрекращающегося ветра. Ио жарко, на воротнике и под мышками ее рабочего комбинезона выступают пятна пота. Тут практически ничего не было сделано для настоящей обороны. Их выживание целиком зависело от быстрой реакции кораблей Космофлота, постоянно патрулирующих пространство системы. Все, что когда-либо требовалось от Баттачарии, — это поддерживать астропатов в добром здравии, не запускать зачаточную систему местной планетарной защиты, чтобы при случае выиграть хоть немного времени, и следить за тем, чтобы станции связи всегда были укомплектованы персоналом. За два тысячелетия бесперебойного функционирования Найана самым кошмарным происшествием было нападение ксеносов около пятисот лет назад.

Теперь это превратилось в местную легенду, в старые новости, над которыми можно посмеяться в столовой.

— Должны прибыть представители Космофлота, — говорит Мачард, подпрыгивая на высоком водительском сиденье трясущегося краулера. — Может, они все это объяснят.

— Не думаю, что кто-то прибудет, — горько улыбается Баттачария.

— Но визит запланирован по графику.

— Они не придут, Олав. Я даже не уверена, что Космофлот до сих пор существует, по крайней мере в этом субсекторе.

Мачард тревожно оглядывается на нее.

— Трон, хотя я же не знаю наверняка, правда? — поспешно произносит она, вспоминая, что увидела в башне астропатов. — Довези нас до места побыстрее.

Она смотрит через плечо туда, где сквозь столбы пыли помаргивают огни командного комплекса. Все это выглядит достаточно надежно — россыпь невысоких жилых зданий, расположенных вокруг опор главной вышки связи. Большие площадки сброса находятся дальше к востоку, а ангары для краулеров — в нескольких сотнях метров, за ветрозащитной стеной. Все выглядит обветренным и потрепанным, затерявшимся в постоянном радиационном свечении и вечном грохоте шторма.

Баттачария оборачивается и снова глядит вперед. Фары краулера выхватывают из темноты кусок взрывозащитной стены и зубчатые ворота базы. На парапет водрузили сильные прожектора, и впервые за время работы здесь верховный администратор замечает какие-то признаки военной активности: солдат в защитных костюмах, патрулирующих стену.

— Видишь? — спрашивает Мачард, загоняя краулер внутрь, когда створка ворот отъезжает в сторону.

Она не отвечает. Ей становится все больше не по себе. Машина отъезжает в дальнюю часть базы и, содрогнувшись еще раз, останавливается. Водитель и пассажир натягивают маски и поднимают воротники, после чего дверь открывается. Кабина немедленно наполняется летучими обрывками соломы. Два человека с трудом пробиваются сквозь шторм и спускаются во двор.

Здесь их ждет Дантин в сопровождении пары штабных офицеров. Все они закутаны в несколько слоев защитной пленки. Дантин подходит к Баттачарии и салютует.

— Пытался связаться с вами по комму! — кричит он, перекрывая вой ветра.

— Все отключилось! — вопит в ответ Баттачария. — Мы можем пройти внутрь?

— Да! Вы должны кое-что увидеть!

— А мне это понравится?

Не похоже, чтобы Дантин улыбался.

— Просто заходите внутрь, администратор! — кричит он с мрачным лицом.

Капитан Дантин во всех отношениях превосходит ожидания. Баттачария не знает всей истории, но наверняка он впал в немилость у какого-то вышестоящего чиновника. Будь в этом мире хоть какая-то справедливость, Дантин служил бы в полку Астра Милитарум и командовал бы профессиональными военными. Непонятно, как он угодил на Найан. Вряд ли он добровольно выбрал такое назначение.

Несмотря на все это, Дантин серьезно отнесся к своим задачам. Его предшественник, пьянчуга и скотина, обрел безвременную кончину в стычке с участием нескольких десятков его же солдат. С тех пор как Дантин прибыл ему на замену, страсти в казармах поутихли. Амасек больше не льется потоком, а форму носят по уставу.

Обычно Дантин не высылает патрульных на стены. Если провести на открытом воздухе час или больше, можно повредить то немногочисленное приличное снаряжение, что есть в гарнизоне, — поэтому, как и большинство людей, живущих на Найане, солдаты в основном сидят в казармах или тренируются на закрытых плацах.

Дантин ведет гостей на нижние уровни базы. Из глубины здания до Баттачарии доносятся и другие признаки активности: лязг и грохот передвигаемой тяжелой техники. Мачарду явно не по себе — он нервничает в присутствии военных, несмотря на незаурядные физические параметры.

Они входят в конференц-зал с выкрашенными зеленой краской стенами. Свет от трубчатых люменов по стенам режет глаза. Сидящие там четверо вскакивают при появлении капитана. Они одеты в стандартную оливково-зеленую униформу и бронежилеты поверх баллистических «кольчуг».

Дантин жестом приказывает им снова сесть.

— Как там дела в комплексе? — спрашивает он, выдвигая из-за стола стул и вытряхивая песок из коротко стриженной шевелюры.

— Скоро начнутся проблемы, — отвечает администратор. — Рабочие знают, что что-то произошло, только не в курсе, что именно. Да и сами мы недалеко от них ушли.

— Должны прибыть представители Космофлота, — продолжает гнуть свою линию Мачард.

— Я передал бы это раньше, — говорит Дантин, протягивая руку к капсуле, которую держит один из его подчиненных. — Но, как и у всех остальных, у нас были проблемы с оборудованием, а теперь основные передатчики вышли из строя.

Баттачария знает, что у него в руках. Это капсула с сообщением, защищенным факсимиле импульсного послания по армейской связи.

— Лучше скажи, что ты знаешь, — произносит она.

Дантин поднимает капсулу.

— Отправлено шесть дней назад по внутрисистемной связи, с корвета Космофлота. Мы наконец-то расшифровали его прошлой ночью. Это единственное сообщение, которое мы от них получили, и оно не предназначалось нам — корабль вел широкополосную передачу для всей своей эскадры. Его содержимое передали с другого звездолета, находящегося на большом расстоянии от нас, а кроме того, первичный материал несет на себе астропатические маркеры — это значит, что приказ поступил издалека. По нашей оценке, оригинал отправили больше двух стандартных месяцев назад, но это только предположение.

Капитан говорит быстро, но без лишней спешки. Баттачария думает о том, что он кажется усталым, — впрочем, вряд ли она сама выглядит лучше.

— Не будет никакого визита Космофлота, магистр-техник, — сообщает Дантин, быстро покосившись на Мачарда. — Это приказ об общем сборе. Все военные силы надлежит вывести из субсектора. Где-то там находится огромная боевая группировка, поглощающая все местные соединения и направляющаяся в неизвестность. Они упоминают Кадию и говорят о ней в прошедшем времени. В прошедшем.

Баттачария некоторое время переваривает эту информацию. Возможно, просто ошибка в передаче.

— Значит, запланированы какие-то действия, — произносит она.

— Возможно. Но вот в чем штука — они движутся вслепую. Те слухи об Астрономиконе — не просто болтовня. Они ползли по варпу, нащупывая путь, словно в черных повязках на глазах. Никогда прежде не слышал, чтобы они были настолько напуганы.

Она все еще не верит до конца. Астрономикон — точно такая же часть Вселенной, как звездный свет или гравитация. Он не может исчезнуть.

— Там все еще находится много наших судов обеспечения, — говорит она. — И до сих пор никаких вестей о транспортниках.

— Они все застряли в мертвом штиле, — отвечает Дантин. — Скажи им, Врид.

Он передает слово одному из своих людей — красноглазому, необычно древнему на вид бедолаге с медальоном санкционированного псайкера на тощей шее.

— Вы видели огни в небе, — говорит Врид, и его голос дрожит от слабости.

Он едва может сдержать дрожь в руках. Создается впечатление, что несчастный может скончаться в любую минуту.

— И это не то, что вы думаете. Что-то сломалось. Оно не должно так выглядеть.

Баттачария уже очень устала, и ее охватывает нетерпение.

— Просто скажи, в чем дело! — рявкает она.

— Варп, администратор, — отвечает Врид. — Похоже на эффект локального разрыва, только я не могу разглядеть, где он заканчивается. Мы по другую сторону от чего-то, и я чувствую, как оно нависает над нами. Это словно… грозовая туча, готовая разразиться ливнем.

— Бред, — встревает Мачард.

— И как оно влияет на нас? — спрашивает Баттачария.

— Не знаю, — с несчастным видом произносит Врид. — Но я не могу спать. И так уже неделю. Вы наверняка тоже это почувствовали?

Так и есть. Все они чувствовали. Именно это делало их такими раздражительными, не давало сосредоточиться.

Ио подается вперед, сцепив пальцы.

— Мы пугаемся собственной тени, — говорит она. — Был сбой оборудования. Какая-то болтовня по воксу. Не надо впадать в панику.

Сглотнув, она добавляет:

— Нас так мало, но наша работа важна. Мы снабжаем множество планет. Мне нужны рекомендации.

У Мачарда нет никаких рекомендаций, так что он просто пялится на свои руки. Врид, все такой же напуганный, часто моргает.

Слово берет Дантин:

— Мы передавали стандартные сигналы бедствия по военным каналам. Но вот вам вся правда — никто не придет нам на помощь, если им придется защищать более важный объект. Так что я бы предложил режим максимальной закрытости. Отключим сервиторов, законсервируем левиафаны и расставим моих людей у всех ворот комплекса. Вы тоже вооружите своих рабочих — у нас есть необходимое снаряжение. Часть все еще не распакована.

Это, несомненно, вызовет панику, по крайней мере, в первый момент. Большая часть подчиненных Баттачарии понятия не имела, с какой стороны браться за лазружье. Однако Дантин прав. Она знает, что он прав.

— Если до этого дойдет, — медленно произносит она, — если произойдет нечто совсем плохое, есть еще кое-что.

Мачард понимает, о чем она.

— Нет, — бескомпромиссно заявляет он.

— Если у нас не будет другого выхода, — твердо повторяет она.— Мне сказали это, когда я принимала пост. Защити, если сможешь. Если нет — уничтожь. Ничего не оставлять врагу.

— Надеюсь, мы еще не дошли до этого, — сухо улыбается Дантин.

Не успевает он завершить фразу, как раздается отчаянный стук в дверь. Внутрь вваливается один из солдат.

— Комплекс, сэр! — тревожно восклицает он. — Что-то происходит.

Баттачария чувствует, что ей становится хуже. У Врида начинает течь слюна. В комнате воцаряется атмосфера безнадежности, хотя никакой видимой опасности нет. Ио понимает, что еще чуть-чуть — и она закричит.

— Вы уверены, капитан? — спрашивает она, вскакивая на ноги. — Лучше покажите нам, где у вас оружейный склад.

Глава седьмая

Драган спускается в «Мораноне», одном из «Громовых ястребов» в арсенале «Милосердия». Это зверюга угольно-черного цвета, чей тупоносый профиль раздулся и истекает слизью, а угрюмый, одряхлевший машинный дух непрерывно скулит по внутренней вокс-связи, словно загнанный в клетку хищник. После входа в атмосферу огромные турбины катера борются с беспощадными ветрами планеты, и корабль раскачивается и трясется от турбулентных потоков.

Драган терпит. Посадки — не самый любимый его момент. Будь он одним из кровожадных головорезов Ангрона, он бы сейчас радостно ухал и размахивал запятнанным клинком, практикуясь перед грядущей бойней. Однако Драган принадлежит к XIV легиону. И он предпочитает, чтобы обе его ноги твердо стояли на земле — что дает возможность хорошенько размахнуться в бою с противником.

В кабине, освещенной аварийными лампами, царит похожая атмосфера. Никто из них — ни Гарстаг, ни его терминаторы, ни пара орудийных сервиторов с отвисшими челюстями — не издает ни звука. Все вокруг трясется и лязгает, двигатели истошно завывают, но они молчат.

Легион функционирует довольно странным образом. Многие из Повелителей Тишины барбарусцы, их гены восходят к жителям этой адской, покрытой туманами планеты. Но меньшинство нет. Большая часть небарбарусцев создана в Оке с помощью краденого геносемени, имплантированного хирургами в орущих младенцев, которых похитили из диких имперских миров, — а следовательно, у них нет никакой связи с забытой планетой исхода. Другие, подобно Драгану, — отступники и ренегаты, дезертировавшие из отдаленных имперских орденов и варбанд. Но каким-то образом со временем все они усвоили молчаливую манеру сынов Мортариона. Они перестали издавать боевые кличи. Замедлились. Их доспехи стали толще, органы слились, а кожа проросла в интерфейсы брони. Вступить в Гвардию Смерти все равно, что погрузиться в глубокий, ледяной океан. Его влага просачивается внутрь, раньше или позже, сквозь каждую трещинку и щель, и постепенно ты теряешь те черты, которые делали тебя тобой.

По крайней мере, такова ждущая его судьба. Для Драгана трансформация еще не завершена. У него все еще остается кожа. Три легких. Он может снять шлем, если пожелает, и язык у него не длиной с человеческое предплечье. Он чувствует гниль, разрастающуюся внутри, перемалывающую кости и заставляющую старые татуировки на груди нестерпимо зудеть, но процесс все еще не поглотил его целиком. Драган глядит на Воркса, у которого даже мозги размягчились, на Слерта и даже на Наума, и какая-то его часть содрогается и жаждет отсрочить это еще ненадолго.

Однако он уже позабыл, откуда пришел. У него не осталось воспоминаний о прошлой жизни. Драган помнит лишь, что служил когда-то в одном из лоялистских орденов. Другие часто пользуются этим, чтобы поддеть его, — ведь им отлично известно, что никто на свете не ненавидит порождения Трупа-Императора с большей страстью, чем он.

Он понимает: ты ненавидишь то, чем был прежде. Нет большего фанатика, чем обращенный. И все же истинной веры у него нет, в отличие от Воркса или Филемона, — лишь желание проявить силу, воспользоваться врученными ему Дарами, только жажда величия.

Для Драгана это вопрос не веры, но мести за ту жизнь, которую он не в состоянии вспомнить. Дело в полном господстве над видом, все связи с которым он разорвал. В гордости, и это в рядах легиона, с трудом способного постичь самую суть такого понятия.

Иногда он гадает, а правильную ли клику предателей выбрал.

«Моранон» заходит на посадку, и тусклые аварийные лампы начинают мигать. Драган слышит, как с грохотом оживают тормозные двигатели, и вектор движения изменяется. Астартес хватается за петлю из железной цепи, чтобы удержаться на ногах, и «Громовой ястреб» грузно врезается в пыль иного мира.

Гарстаг рычит, словно зверь. Повелитель Кардайн слишком велик для тесного отсека. Сгорбившись, словно запертый в пещере дракон, он выдыхает скопившиеся пары из множества отверстий шлема. Едва трап опускается, как его бойцы с лязгом вываливаются наружу, в ураган пыли и органической материи. Драган высаживается последним. Когти его боевой перчатки пока сомкнуты. Он позволяет ветру ударить в спину, и ветер стирает с доспехов липкую пленку, наросшую во влажной утробе «Милосердия».

Они очутились посреди песчаного шторма. Вокруг рассыпались невзрачные имперские постройки, возведенные по одному и тому же унылому шаблону и похожие, как братья-близнецы, на какой бы оборонительной базе в Галактике вы ни оказались. Сквозь пылевые вихри мигают слабые огоньки. Драган уже понимает, что предстоящая бойня не принесет никакой радости.

Пригнувшись, он движется к входному люку. Гарстаг направляется ко второму. Они разносят ворота латными перчатками, вырывая засовы из армированной стали и отбрасывая панели в сторону. Затем Драган проникает внутрь. Ссутулившись, он движется по низкому, узкому коридору, состоящему из множества секций. Пыль врывается внутрь вместе с ним, вьется у его коленей и скапливается под сборными стенными панелями из пластали.

Он видит обитателей базы, а те замечают его. Люди бросают на него один полный неверия в происходящее взгляд, а затем разворачиваются и бегут. Драган вперевалку идет за ними, тяжело дыша и оставляя в полу потрескавшиеся отпечатки раздвоенных подошв. Издалека доносятся крики, и Драган предполагает, что это работа Гарстага. На посадку заходит еще несколько катеров, четыре или пять, и этого более чем достаточно.

Драган взбирается по лестнице к тому, что отдаленно смахивает на командный центр, и пинком вышибает дверь. Внутрь набились несколько сот рядовых человеческих существ. Некоторые из них вооружены, и все почти обезумели от ужаса. Он принимается за работу. Лазерные лучи пляшут по его боевой броне, чуть обжигая внешний слой патины. Драган протягивает руку, хватает первого из защитников, поднимает над головой и ломает ему спину. Второму он вдребезги разносит глазницу, так что даже приходится ударить снова, чтобы прервать мучительные судороги агонизирующего создания. Его латная перчатка — наполовину воспаленная плоть, наполовину металлические шипы — покрывается кровью. Он долгое время просидел взаперти на «Милосердии», и ему требуется размять атрофирующиеся мышцы. Вскоре Драган уже преследует женщину, чья униформа выдает более высокий ранг. Она изо всех сил пытается сбежать, от нее так и несет страхом, но при этом в ее руке лазерный пистолет, и женщина с впечатляющим упорством продолжает стрелять в преследователя.

После нескольких дюжин прямых попаданий это начинает раздражать воина. Он устремляется за ней, внезапно набирая ту самую «ударную скорость» Адептус Астартес, способность к которой еще не утратил. Отбив лазпистолет в сторону, Драган хватает женщину за горло и поднимает над полом.

— Пошел вон! — визжит она.

Драгана это настолько веселит, что он даже останавливается на секунду.

— Пошел... вон?

— Пошел вон!

Это смешно. Женщина бледна от ужаса и при этом пытается отмахнуться от Астартес, словно он какое-то насекомое, забравшееся в ее чистые простыни. По покрытому шрамами, обветренному лицу Драгана проскальзывает улыбка.

— Зови на помощь! — рычит он.

Только это ему, по сути, и нужно. Распространить весть, призвать армии, с которыми стоит сразиться.

Вместо этого женщина стреляет в него — пистолет все еще зажат у нее в руке, — и луч жалит его в кожу под латным воротником. Драган хрипло смеется и отшвыривает жертву в сторону, впечатав в ближайший люк.

Затем он бредет сквозь оставшихся людей, время от времени делая ленивые выпады. Вопли становятся настолько громкими, что у него начинает звенеть в ушах.

— Осквернитель, — произносит он в вокс по ходу дела, гадая, успел ли Слерт ввязаться в бой. — Там есть хоть что-то достойное умерщвления?

— Здесь есть гарнизон, Висельник, — живо откликается Слерт.

— Отлично, — отвечает Драган, приближаясь к последним смертным, еще стоящим на ногах. — Оставь кого-нибудь мне — не думаю, что я провожусь тут долго.

Однако Слерту есть чем заняться. Повелители Тишины рассыпались посреди беспорядочных складских помещений и изъеденных ветром жилых построек, и Осквернитель оказался среди первых, столкнувшихся с единственным настоящим источником сопротивления. А именно — затянувшей все дымкой и неистовым ночным ветром, несущим целые шквалы пыли над голыми полями.

Слерт знаком с такого рода мирами. Его до неприличия забавляет мысль, что Империум считает это плодородной планетой, где можно выращивать провиант. Для него, изучившего и познавшего самые тайные формуляции божества, имперцы могли с тем же успехом закатать все в скалобетон, а остаток залить кислотой. Это мертвый мир. Пустой, голый и мерзостный. Здесь ничего не должно существовать, хотя бы из соображений чистого милосердия.

Несмотря на все это, кое-какие возможности имеются. Где-то здесь есть силосные башни и огромные пространства, заросшие чахлой, но живой материей. Может, пара цепочек новых молекул и затерялась среди всех этих стандартизованных образцов. Что-то, что он может вытащить на поверхность, дистиллировать и использовать. В конечном счете именно в этом и состоит главная его мотивация, его способ восславить божество. Он биолог, мастер чашек Петри и клеточных культур, производитель вирусов и иных восхитительных бедствий.

Однако с этим придется обождать. В данный момент имперцы — следует воздать им должное — организовали что-то вроде обороны.

Гарнизон окружен стенами с защитными вышками по углам и пушками, водруженными на находящиеся на уровне крыш платформы внутри. Здесь две пары ворот, по одной с каждой стороны, и сейчас Слерт приближается к первой из них. На стене расположились стрелки, защищенные мощными зубцами парапета — хотя прицелиться в сплошном песчаном шторме им и сложновато.

Другие члены братства тоже подходят к оборонительным сооружениям, выныривая из завывающей тьмы. Слерт видит силуэт одного из монстров Гарстага, даже более громадный, чем у остальных Несломленных и их банды. Броня гиганта отражает целый ливень прямых попаданий. На дальней стороне базы мерцают мутно-зеленые огни, свидетельство того, что остальные его собратья вышли в поле обстрела. У Слерта есть одна уникальная способность. Его смертные глаза, изъеденные в слизь паразитами и вытекшие из орбит, давно стали достоянием истории. Зато по всему его телу рассыпаны их замены — вздувшиеся узлы, расположенные под кожей, способные смотреть, моргать и вращаться. Для Слерта все поле боя представляет собой окрашенную в псевдоцвета мозаику — призрачный, перекрывающийся отблеск инфекции. Он может видеть реальность, но так, словно глядит на нее сквозь грязное, кривое стекло. На самом деле он замечает зараженных, признаки гниения и распада и пока еще не вылупившихся личинок хаоса. По большей части это разложение неодушевленных объектов — Слерт различает ржавчину, проедающую металл, разрастающуюся грибную гниль, и плесень, и рак, пожирающий скалобетон, — но не в этом основное предназначение его Дара. Настоящий его талант относится к живым существам, горячим, пульсирующим от тока крови носителям бактерий и вирусов, сосредоточенным вокруг него.

Именно это он и видит сейчас, прямо сквозь полупрозрачную поволоку стен военной базы. Словно частицы в крови, перед ним предстают бойцы, бегущие по туннелям или скорчившиеся за укреплениями. Он распознает их местонахождение по жизненным признакам, отпечатку в живой ткани варпа, который можно уловить лишь с помощью его великолепных мутаций.

И это дает ему определенные преимущества. Он знает, где слабые звенья и как можно этим воспользоваться. Когда остальные подходят, прилежно вызывая огонь на себя, Слерт подбирается к стенам, расправляет когти и просовывает их в тонкие стыки между панелями. От первого же прикосновения металл растекается ручейками коррозии — окисление распространяется в его толще, словно лесной пожар, растекаясь во все стороны от перчаток Осквернителя. Слерт улыбается и надавливает сильнее. Кажется, что целая секция стремительно стареет, сгнивая изнутри, и вскоре панели уже крошатся в его руках, разваливаются, открывая освещенную прожекторами пустоту внутри.

Защитники замечают, что он делает, и подбегают, чтобы отогнать его, но уже слишком поздно. Слерт лезет сквозь пролом — ночной кошмар, вынырнувший из песчаного вихря. Он вытаскивает инжекторный пистолет, и каждый выстрел находит цель. Гвардейцы падают мгновенно, сгибаясь напополам и выблевывая трахеи.

Отбрасывая тела защитников, Слерт тяжело идет дальше. Тех, кто оказывается слишком близко к нему, он рубит зазубренным клинком тесака, а с теми, кто остается поодаль, расправляется дротиками из пистолета. К этому времени его Несломленные братья уже тоже ворвались внутрь, пробив стены гарнизона выстрелами или раскурочив их силовыми кулаками. Теперь они в своей стихии — скользят сквозь руины, словно мстительные восставшие мертвецы, и убивают медленно, но упрямо и верно.

На Слерта кидается один из гвардейцев, невнятно вопящий, что Император защитит то да сё. Осквернитель видит его насквозь — тридцать с небольшим, но в его тщедушном теле уже прячется горстка незаметных пока заболеваний, включая рак печени, который убьет его через пару лет, — и стреляет ему в грудь. Человек падает, как подрубленный, и корчится в судорогах, сжимая горло коченеющими пальцами. Игла инжектора дарует куда более сильные ощущения, чем рак, — она поджаривает нервные окончания и заставляет синапсы петь хорал. Не то чтобы Слерта когда-нибудь благодарили за подобные дары.

Слерт пинком распахивает покосившуюся дверь в конце коридора и снова оказывается на открытом воздухе, во внутреннем дворе. Вокруг царит полный хаос. То тут, то там вспыхивает пламя. У дыма неестественный химический запах. Пожары вырываются из-под контроля. Несломленные воители прорываются сквозь оборону во всех направлениях, переворачивая баррикады и приканчивая тех, у кого еще хватает смелости им противостоять. Солдаты беспорядочно отступают к северной стене. Их товарищи прикрывают их лазерным огнем с дальних парапетов. Те, кто еще могут бежать, бегут.

За спиной Слерта раздается низкий, утробный кашель, как у гроксов в начале течки. Он оборачивается и обнаруживает краулер, пятиметровую зверюгу с огромными колесами, тяжелыми противоветровыми щитами и урчащим на старте двигателем. Машина всего в нескольких метрах от Слерта, и он разворачивается для выстрела. Краулер резко виляет, визжа резиной покрышек, и выстрел Осквернителя лишь царапает по левому щиту. Машина идет резкими зигзагами, но слишком быстро для ее неповоротливой туши, и практически переворачивается. Слерт громко хохочет и снова стреляет. На сей раз он поражает цель, и краулер заносит. Броня едва выдерживает, но тот, кто ведет машину, ухитряется развернуть ее к дальним воротам. Они еще закрыты, но уже пылают и явно едва держатся. Краулер с ревом несется к ним, подскакивает на трупе, врезается прямиком в створку, встает на дыбы над грудой рушащегося металла, а затем вырывается наружу.

— Неплохо, — ворчит Слерт, на секунду задумавшись о том, представляют ли люди внутри, чем он пальнул в машину.

Прискорбно — у этих ребят был потенциал.

Затем он возвращается к бойне. Повсюду вокруг Осквернитель видит тела — прозрачные сосуды заражения, дрожащие, взрывающиеся и разбегающиеся прочь от него.

— Ага, вот и достойный экземпляр, — говорит он, выбирая следующую мишень и опуская инжекторный пистолет.

— Вот дерьмо! — выкрикивает Баттачария.

Мачард продолжает вести машину.

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

Мачард все так же крепко держит руль.

— Что за чертовщина там… Что за чертовщина, Олав?

Баттачарию колотит нервная дрожь. Ее уже стошнило один раз, в тот момент, когда нападающих впервые заметили со стен, но сейчас ей снова худо. Дрожь становится сильнее.

Краулер тоже немилосердно трясет. Как понятно из названия[1], эта машина предназначена для того, чтобы неспешно ползти по неровным посевным площадям планеты. Но теперь Мачард ведет ее очень быстро, так что обоих людей швыряет по всей кабине.

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо!

Нога Мачарда вжимает в пол педаль газа. Мир снаружи превратился в ураган соломы, хлещущей по лобовому стеклу. Последние лучи света угасают позади них, а впереди лишь ревущая штормовая ночь.

Баттачария срывает с головы шлем. Она задыхается, и ей надо успокоиться. Однако она все равно не может выбросить из головы жуткие картины. Женщина даже не знает, как назвать то, что видела.

Чудовища. Твари из мрака. Нечисть, страшилы…

Их запах все еще висит в кабине. Он неописуем — смесь гниющего мяса, медицинских отходов и фекалий, но все это не может передать того, насколько он тошнотворен, насколько хочется выблевать кишки, лишь раз вдохнув его, вырвать собственные глаза и раздавить их трясущимися пальцами.

Баттачария не могла оглянуться. Разумеется, все остальные сейчас уже мертвы. Стычка оказалась такой ужасающе быстрой, абсолютно не равной. Их невозможно было ранить. Она собственными глазами видела, как один лазерный луч за другим поражал цель, а враги даже не споткнулись. Они просто шли сквозь огонь.

Баттачария пытается привести мысли в порядок. Может быть, Дантин все еще сражается. Она видела, как тот сумел собрать бойцов и отступить в оружейную, каким-то образом сохраняя спокойствие перед лицом этих... тварей.

Не она не имела права оставаться там. Она не могла ничем помочь. Первоочередной задачей сейчас было добраться до узла управления и перезагрузить погодные установки. Стоило им выключиться, и вся биосфера планеты начала бы схлопываться, отказав чудовищам в единственном ресурсе Найана — его невероятной продуктивности. Ради этого стоит держаться. Ближайший узел всего в нескольких километрах отсюда, далеко от границ комплекса, и можно было запустить цепную реакцию с любого из них. Последний предохранитель, крайняя мера, рассчитанная, похоже, как раз на такую ситуацию вечно бдительными Адептус Механикус.

Баттачария трет глаза. Усиленно мигает.

— Помедленней, Олав, — говорит администратор, пытаясь сообразить, где они находятся.

Нога Олава остается на педали. Баттачария видит мышцы его шеи ниже края шлема, и они опасно напряжены.

— Олав, помедленней. Мы вырвались. Приди в себя. У нас есть работа.

Постепенно он чуть-чуть расслабляется. Начинает вести машину спокойнее. Краулер уже не подпрыгивает на каждой кочке, и его оси больше не визжат как резаные.

— У тебя есть координаты? — спрашивает Баттачария.

Она возится с наручным имплантом, пытаясь вывести коды доступа.

Мачард едва способен говорить.

— Да, — наконец с усилием выдавливает он.

Они все еще едут слишком быстро, но это наименьшая из проблем Баттачарии. Ее прошибает холодный пот, и она все еще не может найти нужную комбинацию.

— Мы уже близко, — предупреждает она.

Буря усиливается — град мелких частиц, колотящих по машине. Впереди царит почти кромешная чернота. Вскоре они должны увидеть узел управления — иглообразный столб высотой сорок метров, мерцающий сигнальными огнями.

Что-то стучит по крыше кабины, заставляя Баттачарию подпрыгнуть.

— Что это было? — спрашивает она.

— Пока ничего не вижу, — буркает Мачард.

Баттачария вглядывается в летящую тьму.

— Должно быть...

Задняя стеклянная панель разбивается вдребезги, и женщина кричит. Что-то размером с кулак вваливается в кабину и бросается на Мачарда. Тот пытается отмахнуться, и краулер подпрыгивает.

Баттачария протягивает руку, хватает непонятную дрянь — та оказывается влажной и чешуйчатой — и отрывает от куртки Мачарда. Тварь дергается в ее руке, выворачивается, а затем кидается на нее. Крошечное тельце разрезает широченная ухмылка, загораются желтые глаза, и миниатюрное чудовище пытается вцепиться ей в горло.

Баттачария снова кричит, отбиваясь от него. Оно быстрое, как молния, и ужасно сильное, словно сверток со змеями. Его зубы щелкают перед лицом женщины, летят брызги слюны. Каким-то образом Баттачария ухитряется сдвинуть локтем оконную задвижку и швырнуть тварь прямо в стекло. Чудище с силой шмякается о панель, а затем вываливается в щель. До Баттачарии доносится протяжный вой, и ветер уносит тварь в ночь.

— Что это бы... — начинает Баттачария и тут видит Мачарда.

Он мешком оседает в водительском кресле, руки соскальзывают с руля. На его шее блестит кровавая полоса.

— Я... ничего... не вижу... — чуть слышно тянет он.

— Олав! — кричит она и перехватывает руль прежде, чем Мачард полностью утрачивает контроль над машиной.

Кабина наполняется пляшущими в воздухе соломинками.

Еще один стук по крыше. И еще. Баттачария замечает, как что-то запрыгивает в кабину и прыжками движется к ним. Отпрянув, она чувствует что-то влажное внизу. Опустив взгляд, женщина обнаруживает еще одну тварь, рассевшуюся под ногами и шипящую на нее.

— Дерьмо! — вопит Баттачария, яростно топча маленького монстра.

Новые твари сыплются в кабину, протискиваясь под обшивку, и, раскачавшись на крошечных лапках, запрыгивают в разбитые окна. В воцарившемся хаосе она видит их лишь мельком — болотно-зеленые тела, струпья и бородавки, шипастые пальцы и эти жуткие, непомерно широкие рты.

Что-то покрытое слизью вцепляется в ее куртку, и она снова визжит. На секунду Баттачария видит Мачарда, лицо которого превратилось в пульсирующий, распухший ком плоти. Затем на лобовое стекло фонтаном брызжет кровь, и краулер кренится набок.

Мир летит вверх тормашками. Желудок Баттачарии подскакивает к горлу, и на секунду она становится невесомой — после чего машина заваливается. Краулер скользит по земле. Мотор ревет во всю мочь, два вращающихся колеса перемалывают сухую почву. Баттачарию бросает во все стороны, ремни безопасности врезаются в тело, пока краулер наконец-то не натыкается на что-то твердое и не останавливается, практически перевернувшись.

Тварей отбрасывает от нее силой удара, многие лопаются, напоровшись на осколки стекла. Баттачария на мгновение теряет ориентацию. Кровь течет у нее по лбу, но вены все еще переполнены адреналином. Отстегнув ремни дрожащими пальцами, она протискивается в усеянную острыми осколками дыру на месте заднего стекла.

Других монстров пока нет, но она и не задерживается, чтобы убедиться в этом. Каким-то образом коды доступа все еще мерцают на ее импланте. Впереди, всего в сотне метров от нее, под ударами ветра виднеется передатчик — темный остров стабильности в бушующей ночи.

Баттачария срывается с места. Ногу пронзает боль, и с ребрами что-то определенно не так, но ей надо добраться туда. Женщина, прихрамывая, движется к колючей изгороди, окружающей узел управления. Вокруг громко шелестят стебли ячменя. Завывает ветер, и ей кажется, что она слышит что-то вроде… хихиканья.

— Ох, святой Трон… — бормочет она, ковыляя быстрее.

Сердце истошно колотится в груди. В голове у нее сейчас одна-единственная мысль: «Добраться до башни. Выключить погодную сеть. Лишить врагов продукции».

Она подходит к воротам. Возится с замком, открывает его, толкает створку внутрь. Башня вздымается в ночное небо, ее мигающий сигнальный маяк почти полностью скрыт за соломенным ураганом.

У Баттачарии кружится голова. Она спотыкается, но снова встает на ноги. Вход в пункт управления прямо перед ней — взрывозащитная дверь в раме из адамантия, способная выдержать прямое попадание из гаубицы.

Женщина приваливается к двери, милосердно защищающей ее от ветра. Баттачарию сильно трясет — начинает ощущаться потеря крови, — но она все же ухитряется воткнуть иглу анализатора в руку. Раздается щелчок, жужжание, и засов на взрывозащитной двери отъезжает в сторону. Створки раздвигаются, и на землю у ног администратора падает полоска желтого света. Баттачария чувствует прилив восторга. Ее лицо обдает теплом изнутри, и она поспешно заносит ногу, чтобы переступить порог. Они не могут поджидать ее здесь, это просто немыслимо. Нет никакого пути внутрь, никакой щели, им ни за что не прогрызть противовзрывные панели. Это защищенное помещение, спроектированное по стандартному имперскому шаблону и совершенно неприступное. На какую-то секунду ее мозг отказывается поверить тому, что говорят чувства, и она делает еще шаг к дверному проему.

Маленькие Хозяева рады приветствовать ее. Спорхнув с насестов, они шлепаются на пол и ковыляют к ней, широко раскинув руки. Они роем облепляют женщину, бегут вверх по ее ногам, словно корабельные крысы, и глубоко вонзают зубы. На сей раз крики женщины быстро обрываются, заглушенные массой облепивших ее крошечных тел. Миг она еще пытается бороться под этой копошащейся массой, даже высвобождает одну руку, но затем твари полностью поглощают ее: жуют, грызут и брызжут слюной.

Все заканчивается почти мгновенно. Голодная лихорадка утихает. Нурглики, быстро насытившись, начинают скучать и разбредаются по сторонам. Один из них, со все еще блестящим брюшком и кровью, капающей из зубастой пасти, шлепает к открытой двери. Он смотрит на дымящийся остов краулера, лежащего на боку в колее перепаханной земли. На злаки, бешено раскачивающиеся под свирепым ветром. На ночное небо, все еще подвластное башням контроля погоды.

Он не понимает значения ничего из этого. Он сделал то, что делал всегда, — последовал инстинктивному голоду. И он абсурдно счастлив. Почти всегда.

Затем он разворачивается, крутанувшись всем толстым брюшком, и обнаруживает, что его товарищи снова взялись за еду. Рыгнув, нурглик ковыряет когтем в носу и спешит обратно, чтобы присоединиться к ним.

Дантин видит, что они прорвались. В его арсенале нет ничего достаточно мощного для того, чтобы хотя бы замедлить их продвижение, не говоря о том, чтобы остановить. В какой-то момент ему показалось, что они прикончили одного — концентрированный лазерный залп из двадцати винтовок, направленных на одну цель. Чудовище покачнулось и тяжело рухнуло на землю, приняв всю тяжесть удара. Дантин осмелился поверить — пускай всего на миг, — что они разобрались хотя бы с одним из ублюдков.

Но затем монстр снова встал. Он буквально вздернул себя на ноги. Пластины его брони все еще тускло светились от поглощенной кинетической энергии, жуткие глаза мерцали, когти тянулись к спусковому крючку чудовищного пистолета. Он вновь устремился в самое сердце лазерной бури и начал убивать.

И это окончательно их сломило. Дантин и группа его старших офицеров отступили к центральному зданию, прихватив с собой всех выживших, забаррикадировались там и приготовились принять смерть. Даже здесь, за толстыми стенами, он чувствовал, что ветер снаружи не утихает. План Баттачарии добраться до узлов управления изначально выглядел не слишком радужно. Этот мир достанется врагам на блюдечке, целиком.

Теперь Дантин мрачно ждет их, зная, что его аккумулятор практически полностью разряжен. Все они скорчились за перевернутыми столами в конце длинного коридора, держа оружие наизготовку. Их осталось меньше тридцати. Они слышат хруст и скрип ломающихся стен, и мучительные вопли солдат, умирающих жуткой, медленной смертью. Захватчики не спешат.

Дантин кладет палец на спусковой крючок, беззвучно шепча молитвы. Он много раз бывал в бою. Он сражался с зеленокожими на дальних планетах еще в те дни, когда надеялся чего-то достичь в Астра Милитарум. Он сражался с культистами-еретиками в смрадных глубинах городов-ульев и думал тогда, что ни один человек не видел ничего ужаснее.

— Священный Трон Терры, — шепчет он первые слова древнего гимна Министорума, молитвы из его детства.

Вдруг он осознает, что люди вокруг него подхватывают тихое песнопение. Они начинают петь, чуть слышно, по-прежнему крепко сжимая винтовки:

И в самых далеких мирах…

Первый монстр показывается из-за угла, и лазружья изрыгают огонь, вспышка за вспышкой. Это создание столь же отвратительно, как и остальные: колоссальная тварь в вонючих, склизких доспехах, несуразно громадная и окруженная тучами насекомых. В руках у монстра боевая коса, потрескивающая бледными энергетическими разрядами.

...Нас вера святая хранит…

Дантин поет вместе с остальными, хотя ему едва удается выдавить слова из сжатого страхом горла. Каждый выстрел попадает в цель, но все безрезультатно. Тварь приближается к ним с нарочитой неспешностью. Кое-кого из защитников начинает тошнить.

...Ни постыдная мысль, ни постыдный шаг...

Он стреляет снова, и снова, и снова. Чудовище подходит к баррикаде из столов и принимается за работу: разбрасывает их и уничтожает тех, кто за ними прячется. Монстр разрывает человеческие тела с такой легкостью, будто они сделаны из мокрой бумаги. Один из солдат в полном отчаянии выхватывает нож и бросается на пришельца. Его смахивают в сторону, словно муху, и давят ботинком, а нож остается там, куда несчастный вонзил его — в гнилой шкуре-броне, по самую рукоять.

...Нашу расу не осквернит.

Тварь теперь ближе к Дантину, и он видит на броне чудовища крошечные цифры, выведенные черной тушью. Похоже, что они написаны от руки, выцарапаны в каком-то лихорадочном приступе на каждом свободном сантиметре доспеха. Приближающееся чудовище астматически сипит, и Дантин замечает брызги крови и рвоты на его разбитом нагруднике. От монстра веет невероятной древностью — это призрак забытой эпохи, эксгумированный на заре времен и облеченный в плоть, чтобы терзать все живое в Галактике.

Батарея садится, и Дантин перехватывает винтовку для штыковой атаки. Монстр замечает его, и капитан прыгает, метя чудовищу в шею. Он вкладывает в этот прыжок все оставшиеся силы, до последней капли, подняв винтовку над головой и бешено крича.

Монстр хватает его — хватает его — прямо посреди прыжка. Когти смыкаются вокруг его груди, словно железные тиски. Бесполезная винтовка вылетает из его рук, и капитан обнаруживает, что смотрит чудовищу прямо в лицо.

Наличник шлема огромен, куда больше, чем у любого человека. Дантин видит трубки, уходящие под выщербленный край каски. В них пульсирует темная жидкость. Он видит мух, ползающих по каждому сантиметру брони, и глянцевые язвы на потускневшем керамите. Он видит пару глазных линз, сквозь которые мерцает жуткий зеленоватый свет, плотный, как густые сливки. Он видит цифры, начертанные по всей поверхности сросшейся с плотью брони, шрифт, настолько мелкий, что становится полностью неразборчивым.

Дантин плюет в лицо монстру. Слюна, угодив чудищу в морду, сворачивается, делается комковатой, словно старый сыр.

Из глубины этой чудовищной плоти доносится гул, в котором капитан не сразу признает глубокий, язвительный смех. В этом смехе нет ничего человеческого — голос слишком искажен, изувечен тлением, мутациями и ленивой, медленной злобой.

— Что ж, убей меня, — бросает вызов Дантин.

Его охватывает ярость — злоба при виде этого ходячего святотатства теперь сильнее, чем страх.

Чудовище некоторое время разглядывает его. Все, что видит Дантин, — это взгляд темных линз, немигающий и непостижимый.

Затем монстр качает головой.

— Не тебя, — тянет он.

Затем чудище мягко сжимает когти, и Дантин чувствует, что теряет сознание.

— Нет! — выдыхает он и в ярости бьется в руке страшилища, пиная неподатливую стену смрадной, разлагающейся брони.

Но бой проигран. Погружаясь в беспамятство, капитан понимает худшее — ему не суждено погибнуть здесь. Ему отказано даже в достойной смерти, и для него все только начинается.

Глава восьмая

Встает солнце.

Гарстаг выходит на дальний край комплекса, чтобы полюбоваться рассветом. Для него это скромный ритуал, маленькая привычка, от которой он не видит смысла отказываться. После каждой успешной операции он смотрит на восход солнца над покоренным им миром. Он видел множество восходов: пылающие бело-голубые светила, от которых по камням разбегаются резкие тени; желтые звезды среднего класса, напоминающие о Терре тем, кто ее видел; и похожие на это — старые, выдохшиеся, янтарно-оранжевые, заполняющие одну шестнадцатую часть неба тусклым свечением.

Комплекс все еще горит. Слерт обнаружил цистерны с прометием и поджег их. После чего загнал немногочисленных выживших в огненное инферно, где они оказались зажаты между молотом и наковальней, — а именно, возможностью принять смерть от его руки или сгинуть в пламени. Скверная игра, и повелитель Кардайн ее не одобрял. Защитники базы заслужили возможность встретить смерть стоя.

Гарстаг идет дальше, удаляясь от едкой вони обугленной плоти и металла. Небеса пыльные, там все еще хозяйничает неугомонный ветер. В отдалении повелитель Кардайн видит башни, торчащие с регулярными промежутками над плоской равниной. А между ними ничего, лишь бескрайние пустоши, заросшие шелестящей кукурузой.

Он продолжает идти. Проходит мимо огромной машины, погнутой, искореженной, выпотрошенной. Накопители, каждый из которых способен хранить сотни тонн сырья, вырваны с корнем, и в грязном месиве под ними смешались пыль и зерно.

Он слышит какой-то звук, доносящийся со стороны пустоши, и шагает прочь от брошенной машины. Гарстаг видит Кледо, вставшего на колени посреди одного из гиперполей, и, прихрамывая, направляется к нему. Апотекарий не замечает его приближения или, может, слишком поглощен работой.

Гарстаг видит, чем он занят. В грязи вокруг апотекария разбросаны расчлененные тела имперских сервиторов, как минимум нескольких дюжин. У некоторых явно отсутствуют части тела. Еще около пятидесяти покорно ждут, когда придет их очередь. Они стоят в поле, тупо пялясь в пространство. Это крупные создания, выведенные ради усиленной мускулатуры, с абсурдно маленькими головами на бочкообразных туловищах.

Кледо поднимает взгляд. В одной руке у него игла, в другой — нитка.

— Что?! — рявкает он.

Гарстаг не спрашивает, чем он занят. Братство Хирургов известно своей скрытностью. Если бы повелителю Кардайн пришлось гадать, он бы предположил, что никакой ясной цели тут нет, и Кледо просто соскучился. Может, он хочет проверить болевой порог этих созданий или узнать, можно ли их переделать во что-то новенькое.

— Не слишком впечатляюще, — замечает Гарстаг.

Кледо прерывает свое занятие и оглядывается. Примятые ветром злаки шепчут в ответ.

— Где ошивалась их поддержка? — интересуется он.

— Это большая планета, — кивает Гарстаг. — Тут полно фуража.

Должен был последовать какой-то ответ. Даже если на самой планете не имелось нормального гарнизона, в системе наверняка присутствовали силы экстренного реагирования, способные быстро ответить на боевую тревогу. Именно так функционировал Империум — он не мог охранять каждый кусок скалы, приведенный к покорности, но мог очень быстро реагировать на тревожные сигналы. Гарстаг видел подобное много раз: удар по цели, и спустя всего несколько часов небо темнеет от имперских транспортников.

Именно на это они и надеялись — все нарастающий каскад сопротивления, что-то, во что они смогут наконец-то вонзить когти.

Кледо откладывает свою окровавленную поделку и встает.

— Выглядит так, будто они сдались, — замечает он.

Гарстаг фыркает в ответ:

— Ты же видел, что было там, у Врат. Не думаю, что они сдались. А вот мы — вполне вероятно.

Кледо выглядит заинтригованным.

— Что ты имеешь в виду?

Гарстаг испытывает сильное искушение промолчать. Никогда не знаешь, правильное ли нашел время.

— Не говори мне, что добровольно выбрал бы эту цель, — осторожно произносит он.

— Никто ее не выбирал. Мы просто здесь оказались.

— Да. И это странно.

Лицо Кледо внезапно становится сердитым. Настроение у хирурга меняется быстро, как у ребенка — быстро и резко, переходя из одной крайности в другую.

— Ходит уже достаточно разговоров. Не впутывай меня в это, а то пришью тебя к какой-нибудь гадости.

Гарстаг отвечает смехом.

— Нас не должно было занести сюда, даже отдаленно. Нам полагалось следовать за Разорителем к Кадии.

Он вздыхает, чувствуя, как ноют мышцы от желания продолжить схватку.

— Мы с тобой оба знаем это, хирург. Он свернул с верного пути.

— Кто? — спрашивает Кледо, пристально глядя на повелителя Кардайн.

Назвать имя примарха — это очень серьезно. Они никогда не критикуют его открыто, потому что знают: слова, даже произнесенные шепотом, имеют свойство доходить до Чумной планеты. Для многих в легионе примарх лишь слегка уступает божеству — мудрец и убийца, вознесенный до ранга бессмертного. Даже для тех, кто считает иначе, Мортарион по-прежнему самый могущественный из них, создание, способное вывернуть Вселенную наизнанку во имя отмщения. С тех пор как к нему вернулась способность говорить и действовать, опасно даже усомниться вслух, высказать свою озабоченность. Но в любом случае Гарстаг подразумевал не его.

— Скажи мне, хирург, — говорит Гарстаг, — кому сдался Ультрамар? Мне вот нет. Мне плевать, процветает он или нет. А как насчет тебя?

Кледо секунду размышляет, затем медленно кивает.

— Не мы выбираем курс.

— А тебе от всего этого какой прок? Я никогда раньше не спрашивал.

— Лучший мир. Больше объектов для моих увлечений, — смеется Кледо.

— Лжец. — Гарстаг сердито отворачивается и шагает прочь. — Он был нашим лидером очень долго. Но сейчас страсти угасают. Так не может продолжаться, брат.

— Тогда сделай что-нибудь.

— Это твой совет?

Кледо пожимает плечами:

— Не стоит таскаться ко мне за поддержкой. Сделай что-нибудь или держи когти при себе. Так уж устроен мир.

— Мне просто интересно, что у кого на уме, вот и все.

Фыркнув, Кледо возвращается к работе. Игла мелькает так, что рябит в глазах, вьется хирургическая нить.

— Следует отдать магистру осад должное. Он был там. Как и я. Мы оба прорвались под стены и на какую-то секунду увидели, как они рушатся. Рушатся. У нас почти… почти получилось. И он никогда не переставал сражаться. Я перестал, и надолго. Иногда бывает сложно поддерживать в себе ненависть. Особенно в Оке, где хватает других занятий.

— Но мы не в Оке, так ведь?

— Но и не там, где должны быть.

— И ты понятия не имеешь, как это произошло.

— А ты?

Какой-то миг они смотрят друг на друга — легкий напор, сила против силы. В конце концов Гарстаг отводит взгляд.

— Ты уродуешь этих существ.

— Я делаю их лучше. Это наше кредо, брат. Тебе стоит немного изучить религию.

Губы Гарстага кривятся в гримасе, граничащей с отвращением. Даже теперь, даже после всего того, что видел и совершил повелитель Кардайн, вкусы Кледо не могут не ужасать.

— Подумай об этом, — говорит Гарстаг, разворачиваясь обратно к развалинам комплекса.

Над ними стелется дым последних пожаров, клубы ползут низко над полем.

Однако Кледо уже не слушает. Он делает знак еще одному сервитору, безмолвно ждущему в очереди.

— Следующий! — зовет он, размахивая окровавленной иглой.

Дантин приходит в себя медленно. Он помнит полусны, являвшиеся ему в это время. Сны о том, как люди без лиц схватили его и потащили неизвестно куда. О звездах, качающихся над головой, сотнях и сотнях звезд. В какую-то секунду ему кажется, что сознание возвращается, и он ощущает тряску посадочного модуля, а затем тошноту при стремительном наборе высоты.

Потом он снова впадает в забытье. Ему снится Баттачария, и откуда-то он знает, что та мертва. Она нравилась капитану, и он верит, что нравился ей. У них могло что-нибудь получиться, не забрось их судьба в этот убогий мир и не преследуй обоих призраки из прошлого, о которых они не могли рассказать друг другу. Он гадает, почему ее назначили на эту планету. И пытается понять, почему ни разу не набрался смелости и не спросил ее.

Затем ему снится, что его полосует хирургический нож. Что-то вырезают, вытаскивают из него. Он слышит голоса — жуткие голоса, — выдавливающие сквозь забитые мокротой связки слова на незнакомом ему языке.

А затем сны обрываются.

Позже, намного позже, возвращается сознание.

Он моргает, и кружащийся мир обретает некое подобие ясности.

Дантин чувствует себя ужасно, куда хуже, чем после обычного космического перелета. Он лежит на спине, и ему приходится изогнуться, чтобы извергнуть блевоту. Он видит пятна рвоты на полу, густые и жирные. В ноздри бьет отвратительный запах.

Затем он, тяжело отдуваясь, снова ложится на спину. Дантин пропотел, ему холодно. Он закрывает глаза. Грудь горит от боли. Ему не хочется жить. Последняя мысль заставляет его собраться и окончательно прийти в себя. Возможно, он способен что-нибудь с этим сделать — например, досадить врагу прежде, чем его подвергнут допросу, пыткам или что там у них на уме.

Капитан снова моргает, уже сильнее, чтобы убрать слизь с глаз. Он пытается понять, где находится и что произошло.

Он в тюремной камере с металлическими стенами и полом. Здесь воняет. Часть вони исходит от него — его мундир испачкан, а разнообразные выделения смердят. Корка грязи запеклась на каждой поверхности. Металл изъеден ржавчиной, покрыт пятнами и известковыми наростами. Пол влажный, и на маслянистой поверхности луж вскипают небольшие пузыри.

Дантин лежит на длинном столе, тоже металлическом, также превращающемся в труху от ржавчины. Единственный источник света — свисающая с потолка на цепи натриевая лампа, такая же грязная, как и все здесь. По стенам карабкаются мохнатые тварюшки с множеством глаз.

Дантин вытирает рот и пробует сесть. Больше всего болят ребра — вероятно, его сильно ударили в грудь. Разумеется, ножа при нем нет, как и вообще любых острых предметов. Кроме запаха, в воздухе ощущается некий привкус — химический вкус, словно что-то ферментируется. Отовсюду доносятся разнообразные шумы, как и обычно на звездолете. В полностью герметичном чреве корабля звуки разносятся гулко, пробиваясь сквозь вечный рев двигателей, системы кондиционирования, очистки воды, генераторов щита и все остальное, — однако этот отличается от всего, что он слышал на кораблях прежде. Сквозь скрежет механизмов Дантин различает жуткие звуки. Часть из них стоны, часть — повторяющиеся крики, а некоторые вообще невозможно описать. Капитан далеко не трус, но от этих звуков по его телу бегут мурашки.

Он поднимает голову. Единственная дверь тюремной камеры открыта. Несмотря на слабость, он сжимает кулаки, готовый к движению.

Визжит металл, тяжелая дверь распахивается. Дантин видит в проеме что-то громадное и расплывчатое и прыгает.

Однако прыжок получается слишком коротким. Дантин едва не теряет сознание и падает в кучу собственных испражнений и блевоты. Стоя на коленях, он чуть не плачет. Он едва способен поднять кулак, не говоря уже о том, чтобы выполнить долг и напасть на своего мучителя. Капитан не сопротивляется, когда огромные руки подхватывают его и кладут обратно на стол.

А затем он обнаруживает, что смотрит в уже знакомые глаза, на пластины брони, исчерченные цифрами, на странно вздувшиеся и выщербленные доспехи.

— Больше так не делай, — произносит чудовище.

Голос звучит так же, как на Найане, — словно глотка монстра залита машинным маслом и покрыта трещинами. Язык тоже кажется непонятным и чуждым, хотя это, несомненно, какой-то диалект готика.

— Почему ты не хочешь убить меня? — хрипит Дантин.

Монстр протягивает ему флягу с водой. Капитан хватает ее и жадно пьет.

— Мое имя Воркс. Я магистр осад Четырнадцатого легиона, называемого Гвардией Смерти. Ты на корабле по имени «Милосердие», в руках Повелителей Тишины. Как тебя зовут?

Стоит чудовищу обрести имя, и ты не можешь дальше называть его «это» — оно становится личностью, хотя и самого извращенного и мистического толка. Даже сейчас, когда Дантина обуревают тошнота и слабость, он не может отделаться от легкой щекотки благоговения. Стоящий перед ним воин невообразимо стар — это явственно видно и по его облику, и по тому, как он двигается и говорит. Он даже пахнет старостью — один из букета ароматов, источаемых этим созданием, это запах тления, исходящий лишь от чего-то воистину дряхлого.

Всегда ходили определенные слухи — об этом никогда не говорили прилюдно, лишь в очень тесной компании — о космодесантниках, обратившихся и предавшихся Губительным Силам. Наиболее рациональные слушатели просто отмахивались от них, ведь Астартес обратить нельзя, однако сплетни не утихали. Дантин вспомнил, как служил с одним лейтенантом. Тот клялся, что слышал весьма связный рассказ о таком происшествии, с названиями боевых операций и датами. Две недели спустя лейтенанта вызвали на беседу в комиссариат, и он так и не вернулся. Для большинства это послужило лишь доказательством того, что тот нес еретическую чушь. Однако несколько вдумчивых слушателей обрели повод для размышлений.

— Капитан Гевел Дантин, оборонительные силы планеты Найан, — отвечает он.

— Не думаю, что ты начинал карьеру на Найане, — замечает Воркс. — Ты дрался как солдат, умеющий обращаться с оружием. Я прав?

Дантину не хочется отвечать. Он предпочел бы держаться вызывающе, снова назвать свое имя и должность и повторять это до тех пор, пока враги не устанут и не прикончат его или притащат орудия пыток.

Возможно, все дело в глазах. Глядя в эти глубокие глазные линзы, где словно плавали огоньки болотного газа, он терял решимость.

Или, возможно, всему виной сокрушающая вонь, или его собственная физическая слабость и мысли о том, что все, кто служил под его началом на этой планете, сейчас уже мертвы.

— Я пятнадцать лет служил в Астра Милитарум.

— Пятнадцать лет.

Создание — Воркс — отодвигается на пару шагов и стоит теперь чуть в отдалении. Его движения кажутся почти неуклюжими, словно кости в этой гигантской туше искривились или поменялись местами. Когда он шевелится, внутри него что-то булькает, или капает, или истекает струями блестящей жидкости.

— Ты продержался довольно долго и не погиб. Наверное, ты был хорошим солдатом, капитан Дантин.

— Не особо.

— Что привело тебя на Найан?

Он не желает отвечать на вопрос. Создание чувствует это и — странным образом — не настаивает.

— Неважно. Каждый человек имеет право на секреты.

Воркс поднимает руку, чтобы смахнуть с латного воротника нить чего-то липкого.

— У меня есть вопросы поважнее. Мир, который ты оборонял, нельзя назвать бросовым. Здесь стоило бы ожидать защиты получше. Мы должны были наткнуться на корабли патрулей быстрого реагирования. Должны были подать сигналы тревоги. Почему этого не сделали?

Дантин не знает. И Баттачария не знала. Он пожимает плечами и качает головой.

— Мы проанализировали ваши записи, — терпеливо продолжает Воркс. — Предполагалось, что вам окажут поддержку корабли Космофлота и полки твоей Астра Милитарум в полной боевой готовности. И, на самый крайний случай, вы ведь находитесь под защитой одного из орденов Космодесанта, так?

Отрицать это особого смысла нет. Дантин осознает, что хочет заговорить, и от этого ему делается тошно. Он надеялся, что будет сильнее.

— Белые Консулы, — отвечает он.

— Белые Консулы, — признательно кивает Воркс. — Восхитительное имя. Почему они не здесь?

Дантин снова с несчастным видом качает головой.

— Ничего не работает, — бормочет он. — Маяк отключился. Астропаты мертвы. А небо... кровоточит.

Почему он выбрал именно это слово? На него не похоже. Он солдат, а не поэт.

Воркс внимательно слушает и кивает.

— Значит, вы теперь полностью слепы, как и сказал второй. Как любопытно.

Дантин хмурится:

— Ответ последует. Откуда-нибудь. Вас загонят обратно в...

Он понятия не имеет, откуда явились эти ожившие кошмары.

— В Око Ужаса, капитан Дантин, — говорит Воркс. — Полагаю, тебе знакомо это имя. Оно долгое время служило нам домом, и не по нашему выбору.

Он подходит ближе, и запах тухлого мяса становится почти невыносимым.

— Оно было тюрьмой, встроенной в ткань мироздания. И, взломав ее, мы, похоже, сломали и все остальное. Может, те, кто это сделали, предвидели такие последствия. А может, и нет. — Тут он презрительно фыркает. — Я лично чувствую разочарование. Нас бросили на произвол судьбы, и все уже полностью разрушено. Мне надо думать о своих последователях. Они созданы для завоеваний. Если я не смогу дать им то, чего они желают, они найдут кого-то другого, кто сможет.

Дантин, как бы ему ни хотелось, не может отвести взгляд. Его снова тошнит, словно его тело полностью выпотрошили. И он не знает, что сказать. Он даже не знает, что подумать.

— Я для тебя нестерпимый кошмар, — говорит Воркс.

Это, несомненно, правда.

— Давным-давно, — продолжает он, — я был кошмаром для себя самого. Вселенная полна ужаса. Можно сопротивляться ему и довести себя до безумия. Или можно принять его, а впоследствии даже начать понимать. Я бы порекомендовал тебе второе, хотя и понимаю, что ты, вероятно, считаешь иначе. Пока что.

Их беседа принимает совершенно абсурдный оборот. Дантин видел, на что способны эти... твари.

— Зачем вы явились сюда? — обессиленно спрашивает он, искренне желая придумать что-нибудь получше, что-то более резкое.

— Мы пришли к вам не по собственному выбору. Нас прибило сюда ветрами варпа. Прежде чем достичь вашего мира, мы не имели четких ориентиров, по которым получилось бы рассчитать курс. Теперь мы знаем, где находимся, по крайней мере приблизительно, и можем проложить дальнейший путь. Это начало кое-чего неожиданного.

Дантин пытается разбудить в себе гнев. Пытается вспомнить всех тех, кого убили у него на глазах.

— Почему? — устало выдыхает он.

— Не потому, что ты думаешь.

Воркс снова делает несколько неуклюжих шагов. Создается впечатление, что ему надо постоянно двигаться, пусть и этой скованной, ковыляющей походкой.

— Есть более благородный способ существования. Мы показываем это всей Галактике. Показываем собственными телами и защищаем их от тех, кто хочет причинить им вред. Мы несем вам благословения божества.

Дантин молча пялится на монстра. На какую-то секунду он буквально теряет дар речи.

— Вы... убили их всех.

— Я не убил тебя.

— Почему?

— Понятия не имею. Ха. Представляешь? — задумчиво говорит тварь. — Я верю в судьбу. И я чувствую духовное родство, когда сталкиваюсь с ним. Чего бы это ни стоило, но оно сохраняло мне жизнь куда дольше, чем большинству и я не намерен отказываться от представившейся возможности.

— Зачем ты это делаешь?

Дантин чувствует, что выходит из себя. Если бы не тошнота и проклятая слабость, он бы мог по-настоящему вскипеть.

— Ты ведь был когда-то человеком, так? Принадлежал к человеческой расе?

— Я остаюсь им до сих пор, в каком-то смысле, — отвечает Воркс, не глядя на него. — Все мы в определенном диапазоне значений, капитан. Только я на одном конце спектра, а ты на другом. Но мы все еще один вид.

— Ты безумен.

Воркс снова хмыкает:

— Меня называли безумцем столько раз, что я уже потерял счет. Причем и ваши, и наши.

Он все еще расхаживает по камере, словно считая шаги. Кажется, что в его доспехе обитают какие-то медленные, ленивые твари.

— Но это обвинение имеет смысл лишь в том случае, если ты способен дать мне хоть сколько-нибудь внятное определение вменяемости. Я видел, как ты жил на той планете. Я видел, как граждане Империума живут на сотне планет. Если ты искренне веришь, что в этой Галактике правит осмысленность, а мы — отклонения от нормы, то мне тебя жаль. Но, с другой стороны, ты еще не видел все альтернативы. Когда увидишь, возможно, изменишь мнение.

Дантин пытается сжать кулаки. Пока монстр разглагольствует, капитан старается собрать силы, чтобы вновь броситься на него. Обнаружив, что эти попытки тщетны, он признает поражение и обессиленно оседает на столешницу.

— Хотелось бы мне с тобой разделаться.

Воркс останавливается.

— Разумеется, тебе бы этого хотелось. Не виню тебя за это, но не могу позволить. Видишь ли, на такой случай мы владеем определенными искусствами.

Монстр сует руку в одну из своих многочисленных поясных сумок. Роется там пару секунд, а затем достает толстый кошель в черных пятнах просочившейся изнутри жидкости. Шагнув ближе к Дантину, он открывает кошель и что-то из него вытаскивает. В первое мгновение Дантин не понимает, что перед ним. Затем думает, что это мясо — кусок сырого мяса, предлагаемый ему в качестве пищи. А затем понимает, что это сердце, раздувшееся от крови и все еще бьющееся. Жуткое зрелище заставляет капитана отпрянуть, прежде чем до него доходит нечто куда более ужасное. Он вскидывает руку к груди и там, под разорванной форменной курткой, обнаруживает грубую ткань шрама.

Воркс кладет сердце обратно в кошель и привязывает его к поясу.

— Твой первый урок, — говорит он. — Как такое возможно? В том единственном мире, который ты знал до сих пор, этого не может быть. Но есть другой, больший мир, в котором возможно все.

Дантин задыхается. Он не может снова прикоснуться к груди — кажется, сделав это, он потеряет сознание.

— Как... ты... — начинает он.

— Тише, — говорит чудище, поднося толстый мозолистый палец к решетке вокса и отходя обратно к двери. — Для одного дня достаточно. Тебе надо отдохнуть, если хочешь принести пользу.

— Но как я остаюсь в живых?

— А ты уверен, что жив, капитан? — говорит Воркс, глядя на него.

Затем он отворяет дверь и переступает порог.

— Ты ненормальный! — орет Дантин, пытаясь ползти вслед за ним.

«Это просто кошмар. Скоро я проснусь».

Капитан хочет запеть гимн, тот, что они пели на баррикаде, и почерпнуть в нем силу.

Однако он не может вспомнить слова. Он смотрит на стены и потолок, на гниль и грязь. Он вдыхает запах разложения, сырости и понимает, что из этой тюрьмы нет выхода.

К тому времени, когда он начинает кричать, дверь камеры уже надежно заперта. Голос его отчаяния вплетается в какофонию других голосов, лишь еще одна нота в могучем хоре «Милосердия».

Он кричит долгое время, пока наконец забытье не овладевает им снова, и камера не погружается вновь в свой влажный, застойный колодец тишины.

IV. ОКРАИНА ОКА

Глава девятая

Сборы бывали уже и до этого, бессчетное число раз, хотя и сложно припомнить что-то, исполненное такого же темного великолепия. Некоторые из этих космолетов стояли в таком же строю под Бетой Гармона целую жизнь назад. Жизнь божества. А некоторые сконструированы за последнюю сотню лет, и их кили все еще гладко отполированы и не изъедены пятнами патины, оставленными варпом.

Их количество ошеломляет. Корабли явились сюда из каждого закоулка, каждой тайной лазейки Ока. Они притащились из облюбованных демонами пустотных доков и чернейших глубин крепостей, вырытых в толще астероидов. Здесь изящные корветы Детей Императора, избегаемых всеми, кроме их собственных братьев, — корветы, отделанные золотом и халцедоном и смердящие садизмом. Они выступают с той же гордостью, что и прежде, хотя старые претензии на первенство давно утрачены в бездне слабостей и порока.

Затем идут варбанды отступников, чьи разношерстные космолеты угнаны с имперских военных баз. Каждый несет на себе новый символ, чернильно-черный или кроваво-красный. За последнее тысячелетие их развелось больше, чем за всю предыдущую историю, и даже архивисты из колдовских скрипториев Ока давно оставили попытки составить их опись. На них многие не прочь поохотиться, на этих ренегатов, и они всегда могут стать добычей для хищников покрупнее, так что отступники предпочитают держаться в менее густонаселенных частях Ока. Их оружие всегда наготове, и в двигателях кораблей гудит пламя.

По мере того как проходит неделя за неделей, прибывают игроки посолиднее, всплывающие из опаленных варпом глубин на древних легендарных космолетах. На зов отвечает Тысяча Сынов, приводя с собой эскадры боевых крейсеров, увенчанных пирамидальными гребнями. В их звездолетах все еще чувствуется определенная эстетическая сдержанность. Эти корабли грациозны, их линии чисты, словно у ограненных камней, и они мягко движутся на султанах из бело-голубого плазменного огня. Когда-то решимость сынов Магнуса, возможно, и вызывала сомнения, так же как и их способности, однако теперь уже нет. Тень Просперо больше их не тревожит. Как, впрочем, и Фенриса.

Дальше с изяществом покончено. Следующими прибывают флотилии с индустриальных кузниц душ, подчиненных Пертурабо. Все они серые, как его сердце, и покрыты толстым слоем гари. Его окутанные смогом дредноуты выскальзывают из варпа и тяжело ворочаются среди прометиевых выбросов. Многие из этих кораблей долгие века сливались и сращивались с демоническими сущностями на грохочущих адских верфях. Их тупые носы, все покрытые черными пятнами боевых ожогов и никогда не очищавшиеся, агрессивно торчат, демонстрируя жесткое милитаристское однообразие.

За ними следуют легионы меньшей значимости, по крайней мере в том, что касается численности и организации. Сумеречно-черные корабли-убийцы Повелителей Ночи, окутанные ореолом источаемого ими ужаса, снуют с краю, словно шайка воров. Змеевидные боевые космолеты Альфа-Легиона группируются пестрыми кластерами. Им не доверяют даже свои: такова цена заработанной много веков назад репутации, от которой теперь уже не избавиться. Пожиратели Миров случайно разбросаны среди других, более организованных легионов, и их эсминцы, покрытые ранами множества битв, напоминают капли красной артериальной крови.

Разумеется, то тут, то там возникают стычки. Капитаны крейсеров внезапно узнают очертания звездолета, с которым сражались десятилетие назад, или навигационные позывные принимают за брошенный вызов, или демон, заточенный в оружейных системах корабля, вырывается на волю и начинает пожирать все вокруг. Вспышки орудийного огня озаряют пространство, где собираются корабли, — они разгораются в случайном порядке, а затем снова гаснут, когда стычки затухают сами по себе или после вмешательства высших сил. По мере того как количество собравшихся растет, свары становятся все свирепее и чаще, словно у зверей, столпившихся у пересыхающего источника. За эти недели тут происходили битвы, которые, в другое время и в другом месте, могли бы попасть в летописи — однако здесь, в сердце гигантской армады, это лишь булавочные уколы на фоне общего единообразия.

Таков дар Разорителя всему королевству Ока. Здесь хватает и междоусобиц, и взаимной ненависти, но та ненависть и вражда, которой он не дает угаснуть, сильнее всех прочих. Невероятно, но ему удалось собрать их во имя общего дела. Со времен Хоруса, величайшего льстеца, величайшего господина солдатских душ, не было вожака столь сильного и столь властного.

И он даже еще не прибыл. «Мстительный дух» явится сюда последним, как ему и подобает. Когда соберутся остальные, древний левиафан типа «Глориана» предстанет перед ними, заставляя всех преклониться — как уже было однажды, над пылающими небесами Терры. Но до этого момента новые космолеты будут прибывать и прибывать. Несущие Слово, один из трех легионов, сохранивших старые порядки, занимает позицию в центре. Их боевые флоты несут на себе священный Октет и щетинятся пронзительными воплями нерожденных. Величайшие из этих судов представляют собой, по сути, летучие кафедральные соборы, утыканные невероятно высокими башнями и парапетами и ломящиеся от даров варпа. Жертвенные огни горят вдоль всей их боковой линии, отрицая законы физики, и по их рядам пробегают призрачные, мерцающие колдовские искры.

А затем наступает черед величайшей, самой разношерстной и самой могущественной группировки — охотничьих стай Черного Легиона. Они неисчислимы, принадлежат ко всем возможным коалициям Хаоса и прибывают на кораблях любого вообразимого размера и класса. Здесь и пропитанные скверной Хаоса боевые крейсера времен рассвета Империума — они обглоданы тысячелетиями постоянных войн и выступают гордо, как первые среди разрушителей всех чаяний детей Трупа-на-Троне. Здесь есть и новейшие образцы, рожденные умами порабощенных гениев имперского судостроения, а впоследствии освобожденные от жестких оков стандартных шаблонов и превращенные в нечто поистине монструозное. Орудийные баржи, чьи двигатели едва справляются с нагрузкой. Транспортники для личного состава с трюмами, набитыми воинами Черного Легиона. Грузовые суда с подарками миров-кузниц Темных Механикум — титанами и рыцарями-предателями, идущими в бой под знаменем Черного Легиона.

Как и Лунные Волки в эпоху Чудес, этот легион сейчас первый среди равных, его кровь — пускай и смешанная — чище остальных, а его ненависть яростнее. Он не заключал сделок, сохранил свою душу и ныне гордо несет заслуженное им первенство в границах Ока.

Космолеты Гвардии Смерти прибывают последними. Как и в давние дни Ереси, они лишь усиливают и без того смертельную мощь собравшейся армады. Их живые корабли вырываются из объятий варпа, словно брызги слюны из горла. За ними тянутся длинные кильватерные струи темной материи, а их серо-зеленые сигнальные огни слабы и тусклы. Это одни из самых древних кораблей на этом сборище. Они изъедены гнилью, оскверняющей все под властью Мортариона, но также и лопаются от нее. Звездолеты столь же парадоксальны, как и все в этом легионе парадоксов, — одновременно самые сильные и самые изувеченные, самые архаичные и в то же время непрерывно обновляющиеся, самые единообразные в своей верности Четырнадцатому и все же самые разные внешне.

Воины Гвардии Смерти становятся под штандарты Абаддона последними. Они оказались самыми гордыми, дольше всех остальных придерживались собственных планов и справлялись собственными силами. Видеть их здесь — это величайшее свидетельство грандиозного плана Разорителя, последняя и решительная победа в его усилиях собрать всех отступников под одним флагом.

Гвардия Смерти не смешивается с другими легионами и варбандами. Их присутствию не слишком рады на командных мостиках собравшегося флота, потому что даже обитатели Ока с трудом способны переносить их физические аномалии. Как и прежде, они на другом краю фронта.

Драган очень мало знает об этой древней истории. В отличие от Воркса, он не увлекается изучением прошлого. Его увлечения нельзя назвать многочисленными — в основном это резня, обусловленная недавними распрями и обидами, а отнюдь не замысловато переплетенные вендетты давних эпох. Глядя в иллюминаторы посадочного модуля, он видит «Милосердие». Корабль, коричнево-черный, заросший и покрытый сгустками льда, напоминает клубок гниющих растений, повисший в пустоте. Его огни едва светят, а могучие батареи почти полностью скрыты за наростами. Сейчас трудно представить, как выглядел звездолет при рождении. Драган также не кораблестроитель, так что он и не пытается.

«Милосердие» служило ему домом почти пятьдесят лет, и все же здесь по-прежнему чувствовалось что-то чужое. Возможно, дремлющий разум корабля сознательно его отвергал. И все же сомневаться в мощи космолета не приходилось. Прожитые века укрепили его кости, сделали его батареи еще более разрушительными, а двигатели сильными и громогласными. «Милосердие» никогда не будет отличаться проворством. Ему не сравниться в огневой мощи с регулярным военным звездолетом, оно не способно перевозить неисчислимые армии к местам боевых действий, как транспортное судно, но все равно это крепкая старая бестия. Оно словно вываренная кожа, лишь крепчает с годами.

Драган откидывается на спинку кресла. Сейчас он должен был бы находиться на корабле и готовиться к варп-переходу. Некоторые из его братьев, в частности Слерт, чуть не лопались от возбуждения при мысли о предстоящем. Даже Филемон, этот гнилоголовый старый счетовод мертвецов, весьма взбудоражен. Воркс, предположительно, считает, что Драган практикуется в одной из старых тренировочных камер, или охотится на донные отбросы ради пропитания, или втайне занимается еще чем-то на борту. «Милосердие» достаточно обширно, чтобы любому — даже Несломленному — без проблем удалось остаться в одиночестве.

Драган барабанит закованными в броню пальцами по закованному в броню колену. Он смотрит на пилота челнока, сидящую впереди, — ее тело опутано паутиной трубок с питательными растворами. Как и большинство пилотов на службе Повелителей Тишины, женщина представляет собой органическую часть корабля. Ее торс и конечности сращены с ганглиями проводки разъемов. Ее глаза прячутся за проводами, ведущими к наружным сенсорам, а пальцы погружены в мерцание сигнальных датчиков на панели. Драган видит сыпь на ее обнаженной шее, и, судя по всему, заболевание достигло продвинутой стадии. Может, она продержится еще пару лет, прежде чем безумие или полное физическое истощение убьет ее. Затем она истлеет, превращаясь в материю самого челнока и формируя плодородный слой для следующего поколения отростков и питательных элементов для преемника, которого подключит на ее место Кледо. Все это часть великого жизненного цикла возрождения, суть подлинной веры для тех, тому не плевать на подобные вещи.

Драган снова заглядывает в иллюминатор. Все пространство вокруг заполнено межзвездными кораблями. Даже черствая душа Драгана чуть трепещет при виде этого зрелища. Если на секунду расфокусировать взгляд, то покажется, что пустота полностью исчезла, и ее заменил плазменный лес выбросов корабельных двигателей.

Он видит тот, что ему нужен. Пилот молчит — в конце концов, у нее нет связок, — но челнок прыгает вверх, к цели. В славной компании этот корабль выделяется. Он не теряется даже на фоне гигантских монстров и легендарных судов, сошедших прямиком со страниц самых первых летописей. Пожалуй, его абрис кажется самым зловещим, видоизмененным и извращенным до невообразимых пределов силами божества. Если бы не магия, пульсирующая в его древнем сердце, он просто развалился бы на части. Его хребет — идеальный образчик коррозии, а днище представляет собой ядовитую смесь растворившихся тяжелых металлов и кипящего чумного бульона. Практически с любой точки обзора невозможно определить его истинные размеры, потому что туча порожденных эмпиреями мух окутывает со всех сторон, растянувшись на много километров. За века она превратилась в некое подобие постоянного варп-поля, толстого слоя невозможных в физической реальности насекомых, жужжащих и мечущихся в пустоте.

Когда челнок подлетает к внешней границе роя, насекомые подаются в стороны, открывая проход. Если бы Драган оказался нежеланным гостем, к этому времени они прогрызли бы внешнюю обшивку челнока вплоть до проводки двигателя. Драган наблюдает за тем, как пасть ангара распахивается все шире — зияющая дыра в ржавом корпусе, обрамленная длинными желтыми клыками, торчащими из железных колец. Быть поглощенным ею — это словно быть поглощенным живым существом. Что, надо признать, очень близко к истине. На них опускается тень. Когда воздушно-гравитационный пузырь охватывает челнок, по обшивке с треском бегут искры. Они опускаются на палубу ангара, и снаружи до Драгана доносится лязг механизмов, резкие окрики приказов и резонирующий рев двигателей. Драган некоторое время сидит неподвижно.

Затем он встает и спускается по длинному трапу в сумрачное нутро корабля. У подножия его приветствует собственная свита Странника, точная копия Савана Смерти, вооруженная силовыми косами и окутанная тишиной. Они не произносят ни слова, лишь знаком предлагают ему проследовать дальше в глубь судна. Внутри влажно и жарко, тяжелая тьма тянется и сочится, как желчь. «Терминус Эст» большой корабль, и у них уходит немало времени на то, чтобы добраться до цели. По пути Драган видит примерно те же сцены, что остались позади, на «Милосердии»: группы Несломленных, работающих над своей броней и оружием. Они не практикуются в тренировочных камерах, чем, возможно, заняты воины других легионов. Они не дуэлируют и не совершают паломничество к вопящим на них капелланам. Сыны Мортариона готовятся к битве в уединении, уделяя внимание тем недугам, что культивируют в себе. Они выясняют, что изменилось в них с последней войны, потому что изменения появляются всегда. Они прислушиваются к щебету Маленьких Хозяев и бродячих чумоносцев и пытаются уловить дуновение рока среди миллиона возможностей.

Здесь так тихо. Балки корабля потрескивают, могучие двигатели рычат, но в коридорах царит тишина. Нет ощущения напряженного ожидания некоего грандиозного события, лишь знакомое мрачное чувство покорности судьбе и усердного ей служения.

Это раздражает Драгана. Порой ему хочется встряхнуть братьев, расшевелить что-то в их душе. В этом легионе так мало гнева, несмотря на то что в окружающей их вселенной для него предостаточно поводов.

В должное время его молчаливый эскорт отстает, оставляя его в одиночестве перед полуобрушившимся дверным проемом. Здесь даже жарче, чем раньше, и повсюду жужжат мухи. Они заполняют собой все щели, ползают по всем поверхностям. Среди них и жирные мясные мухи, и звенящие москиты, и кусачие разбухшие твари из Уничтожающего роя. Некоторые из них реальны, а некоторые порождены имматериумом. Когда Драган останавливается перед порталом, они группами устремляются к нему. Ползут по его броне, проникают в щели. Он чувствует их на коже и борется с желанием брезгливо передернуться. Даже самые невежественные из легиона знают, что вздрагивать не стоит. Это первое из испытаний Тифа.

— Входи.

Голос звучит хрипло, словно кто-то скрежещет по зубчатому краю пилы. Он кажется неподходящим для этого легиона, словно его обладатель каким-то образом попал не туда. Возможно, он лучше чувствовал бы себя среди гладиаторов Ангрона или угрюмых техников боли, сынов Пертурабо. В этом, как и во многом другом, Тиф уникален.

Драган, пригнувшись, осторожно ступает под просевшую притолоку. Зал за дверью обширен, его потолок теряется в темноте наверху. Драгану трудно рассмотреть, что вокруг, потому что немногочисленные лампы светят тускло, и по ним ползают крошечные черные точки. Пол, когда-то мраморный, потрескался и просел, обнажая что-то, с виду и по запаху похожее на землю. Колонны, уходящие ввысь, к незримым высотам, слезятся тонкими струйками жидкости, черной и вязкой.

Несмотря на всю царящую здесь разруху, это место кажется изначальным — словно что-то зародилось здесь очень, очень давно.

Тиф ожидает его на противоположном конце длинного центрального зала. Там стоит трон, высеченный из бледного камня, но Тиф на нем не сидит. Вместо этого он стоит в центре широкой круглой платформы, окруженный непрерывно растущими тучами мух. Когда Тиф движется, мухи кружатся, слетаясь в плотные комки и формируя в воздухе образы, которые рассеиваются вновь, как клубы дыма. Тиф похож на свой флагман — твердая ось, вокруг которой вращаются лишь тени.

Подходя ближе, Драган успевает разглядеть достаточно, чтобы составить впечатление о хозяине корабля. Ему случалось и раньше мимоходом взглянуть на Странника. Он даже видел его в бою, правда, на расстоянии. Однако вблизи все совсем иначе. Все члены Гвардии Смерти разделяют некоторые общие черты, но Тиф во многих смыслах является их архетипом. Он — квинтэссенция каждого образа и символа, используемого служителями Чумы, потому что сам и задал их вектор перемен. Это всем известно. Все знают о происхождении их легиона, и тем не менее никто не говорит о таком вслух. Да и что тут обсуждать? Что сделано, то сделано, и обратного пути нет.

— Мой господин Тиф, — произносит Драган, опускаясь на одно колено.

Тиф какое-то время смотрит на него. Трехчастный шлем Странника почти теряется в гигантской окружности его брони. Не считая единственного торчащего вверх рога, шлем белый, бледный, словно лунный свет на могильном камне, странная чистота, выглядящая неуместно на фоне невероятной деградации.

— Висельник, — говорит Тиф. — Я слышал, они тебя так называют.

— Не я выбирал это имя, — отвечает Драган.

— Тогда откуда оно взялось?

— Не знаю, мой господин.

Тиф недовольно ворчит, и из-под наличника его шлема вырываются сонмы мух. Он постоянно движется: поворачивается, корчится, дергает рукоять огромной косы, как будто неугомонность, приведшая его к Великому Изменению, до сих пор руководит им.

— У тебя жидкая кровь, — замечает Тиф.

Это знак пренебрежения. Отсылка к факту, что Драган не был на Терре и, следовательно, не удостоился той же чести, что воины, сражавшиеся в личных владениях Трупа-Императора. Драган слышал подобное уже много раз, и его это не тяготит. Члены старого легиона могут сколько угодно тешить память о собственном поражении — ему лично всегда казалось странным, что они так цепляются за свой грандиозный позор, талдычат о нем каждый день и определяют каждый следующий шаг по тому колоссальному шагу, приведшему их в забвение.

Тиф снова движется, ворочаясь вокруг собственного низкого центра тяжести. Мухи жужжат, и от гула этой звуковой стены дрожит воздух.

— Возможно, ты даже не знаешь, почему мы зовем себя Несломленными, — продолжает Странник.

— Знаю, — отвечает Драган.

— Ну тогда скажи мне.

— Мы выжили. Мы сохранили дисциплину. Сохранили воинов и корабли и вновь сумели обрести веру.

Тиф хохочет, расплескивая потоки мух.

— Кто тебе это сказал?

— Это хорошо известно.

— Это полная брехня.

Тиф разворачивается к нему, и по растрескавшемуся мрамору ползут языки пара.

— Я был там, когда эти слова произнесли впервые. Стоя рядом с боевыми братьями, я впервые взглянул на примарха.

«Взглянул на примарха». Благоговением тут и не пахнет.

— Он только что поднялся с поверхности, — говорит Тиф, меряя платформу шагами. — И вокруг его мантии все еще клубился ядовитый туман. Он даже броню не носил. И он был таким тощим. Рядом с ним стоял Император. И свет Его доспеха сиял настолько ярко, что резал глаза. И что же мы подумали? Что примарх — какой-то доходяга? И что нам должно быть стыдно за него?

Тут Тиф саркастически хмыкает.

— Но примарх не усомнился ни на секунду. Он обратился к нам. Не повышая голоса. Он говорил так, как будто узнал каждого из стоявших перед ним, хотя большинство пришло с Терры. Именно тогда, в первый и последний раз, я услышал от него что-то, отдаленно смахивающее на проявление чувств.

Драган слушает. В словах Тифа ощущается тень издевки, но сложно сказать, в чем тут дело — возможно, это его обычная манера, а может, что-то особенное, относящееся к его господину.

— Он сказал, что мы — его несломленные клинки. Что мы его Гвардия Смерти. Сумеречные Рейдеры были забыты, сменившись двумя новыми именами. Для всей остальной вселенной мы и в самом деле стали Гвардией Смерти. А для своих — Несломленными. И это не изменилось. Для тех, кто извне, мы неизбывный ужас. А для своих мы — воплощение стойкости.

Драган не знает, верить или нет этой истории. Звучит так, будто ее рассказывали снова и снова, так много раз, что она стала похожа на правду. С другой стороны, зачем бы Тифу лгать?

— Благодарю, что просветили меня, господин, — говорит он.

— А ты не задаешься вопросом, почему я рассказал тебе это? — спрашивает Тиф.

— В качестве поучения. Как жидкокровому.

— Ха.

Странник устремляет взгляд прямо на него, что само по себе редкость. На миг тучи мух рассеиваются, и Драган обнаруживает, что смотрит прямо в жуткое рогатое лицо. Порча, разъевшая белый шлем, глубже, чем он видел у кого-либо другого, — кажется, что все детали доспеха соединены с помощью чего-то эфемерного и в то же время крепкого, как кости. Возможно, это сила воли, а может, и просто дешевый магический трюк.

— Я слышал рассказы о тебе, Висельник. Такие бойцы, как ты, нужны этому легиону. Те, в ком еще жив гнев. В этом-то и опасность для тех из нас, кто прошел весь долгий путь. Мы забываем о собственной ярости. Бог избаловал нас. И это опасно.

Драган обнаруживает, что кивает в ответ. Часто он думал нечто похожее, особенно в те моменты, когда Воркс читал ему одну из своих проповедей.

— Мы Несломленные, — говорит Тиф. — Он никогда не позволял нам счищать грязь с доспехов. И со временем у нас пропало желание это делать. Мы никогда не поворачивали вспять. На Терру нас привела кривая дорожка, но, добравшись туда, мы заплатили кровавую цену.

— А теперь мы возвращаемся.

— Нет! — ревет Тиф, и звук его голоса подобен удару.

Облако мух разлетается на клочки, словно пораженное ударной волной, сердито кружится и собирается вновь.

— Нет. По какой-то причине — по какой-то причине — к этой мудрости не желают прислушиваться. У нас появилась возможность. Дорога свободна. Мы могли бы повторить то, что сделали десять тысячелетий назад, и двинуться на Дворец с новым магистром войны. Вот он, наш шанс, висит прямо перед нами, и мы готовы сомкнуть вокруг него когти.

И внезапно Драган понимает, к чему ведет Тиф.

— Ультрамар, — осторожно замечает он.

— Ультрамар! — ревет Тиф.

Теперь Тиф возбудился еще сильнее — он расхаживает из стороны в сторону, крепко сжимая косу и заставляя рои мух виться и разворачиваться с каждым его движением.

— Треклятый Ультрамар. Мы уже потратили на эту космическую кучу отбросов слишком много усилий. И как- раз тогда, когда у нас появился шанс сосредоточиться на реальной цели, вновь возникает Ультрамар. Я презираю его. Презираю его повелителя. Презираю все, что относится к нему. И главное, он не важен. Вот тебе не насрать ли на Ультрамар жиденько, Висельник?

Драган внезапно осознает, что происходящее ему нравится.

— Но у нас есть приказы, — отвечает он.

— И откуда они исходят? И почему?

Тиф понемногу справляется с овладевшим им гневом. Его движения становятся менее дергаными, более величавыми.

— Ничего не изменить. Я говорил с примархом. Я буду сражаться на его стороне, как и приказано. Я встану рядом с ним. Как его верный слуга. Но ты же знаешь, в чем тут суть — в его брате. Я считал, что вся эта чепуха осталась позади. Я думал, что все они мертвы или исчезли. Что время этих детишек-королей ушло. Поговори с Разорителем, а затем поговори с примархом и скажи мне — за кем ты последуешь в бой с большей охотой.

Эта беседа равносильна смертному приговору. Или просто безумна. Никто не осмеливается так говорить о Мортарионе, и уж точно никто из легиона, и Драган чувствует странный приятный холодок.

— Мы сделаем это, — говорит Тиф, мрачнея с каждой секундой. — Мы сломаем Врата и выплеснем наш яд в Галактику живых. А затем огнем и мечом проложим путь к королевству, которое нам ни к чему. Ничто из этого нельзя предотвратить. Мне не сойти с дороги, я связан и клятвой, и самой судьбой. Но вот ты, Висельник. Ты.

Драган сужает глаза. Чуть больше искушений, чем он ожидал.

— Но мы тоже связаны.

Тиф подходит ближе. Мухи жужжат, на всем лету врезаясь в Драгана. От них пахнет склепом — тот же сладковатый душок, пробивающийся сквозь плесень и пустоту.

— Когда-то я подчинил себе законы вселенной, чтобы привести нас к Терре. Я пожертвовал своей душой и душами братьев, все ради единственной цели. Но я сделал это не ради того, чтобы растратить наши силы на какую-то семейную свару. Ты меня понимаешь?

Драган поднимает взгляд на него. По этому изуродованному лицу невозможно угадать истинные намерения. Невозможно понять, серьезно ли говорит Тиф, или это просто еще один тест. И невозможно решить, подвергается ли его, Драгана, жизнь смертельной опасности, или законы легиона тут все еще действуют.

Поэтому Драган не отвечает сразу. Он думает о «Милосердии» и своих собратьях. Думает о Ворксе, Гарстаге и Филемоне. Думает о том, что понадобится для изменения уже установленного курса, и о том, какую роль он сможет в этом сыграть. Думает о словах Странника и вспоминает, какое наказание полагается за измену.

«Вы — мои несломленные клинки».

А затем Драган кивает, коротко, как солдат, получивший приказ.

— Отлично, — говорит он.

До поступления приказа проходят недели. А может, дни или месяцы — как всегда, невозможно определить это наверняка в переменчивых временных пластах Ока. Сколько бы времени ни прошло, растет количество стычек, абордажных вылазок, перегруппировок и дезертирства. Напряжение усиливается. Огромные армии, согнанные вместе и запертые в тысячах тесных трюмов, постоянно балансируют на грани взрыва. Они готовы обрушиться на союзников с не меньшей яростью, чем на имперцев, если их не держать на коротком поводке. В промежутках скрепляются альянсы, вызываются или умиротворяются демонические союзники, и старые договоры подтверждаются на мостиках дюжины флагманских космолетов. В конце концов, с корабля на корабль начинают расползаться слухи о том, что «Мстительный дух» был замечен при входе в ближнее пространство, что его батареи готовы к бою, а двигатели добела раскалены. Заслонки поспешно затворяются, силовые установки запускаются, и на командных мостиках проходит торопливая уборка. Звуки сирен разносятся над рядами собравшихся, и носы кораблей медленно поворачиваются по траектории выхода.

Имматериум в эти часы неспокоен. Гигантские вихри невиданных в природе цветов вращаются прямо у самого сердца гигантского сборища, взблескивая пучками молний. Все Око начинает пульсировать, прорываясь полотнищами авроры и странными бесцветными вспышками. Каждый разум возбужден, каждое сердце стучит чаще. Палубы дрожат от поступи тысяч сабатонов, подняты боевые штандарты в знак готовности к передислокации. В кораблях Несущих Слово темные апостолы начинают возносить молитвы, и их кафедры окутываются пламенем с черными языками. На боевых баржах Пожирателей Миров ямы для поединков заполняются свежей кровью — это легионеры доводят себя до высшей степени боевого безумия.

Несмотря на царящую тут междоусобицу, как только окончательные приказы начинают поступать вниз по запутанной командной цепочке, все мысли о внутренних склоках забыты. Разоритель использует множество стратагем, чтобы удержать свою разношерстную коалицию от распада. Однако самый сильный стимул, как и всегда, — лицо истинного врага.

Двигатели включаются на полную мощность, и кажется, будто в глубоком колодце пространства загорелись тысячи новых звезд. И лишь тогда, когда трансмиссии работают бесперебойно, наконец-то появляется сам флагманский корабль. Отрываясь от эскортов Черного Легиона, он выходит из перекрывающихся сенсорных «теней» эскадры на расстояние общей видимости. Как и все подобные реликты отдаленного прошлого, «Мстительный дух» лишь возрос в зловещем великолепии со времен первой инкарнации в качестве вотчины Обреченного магистра войны. Века, проведенные в Оке Ужаса, сделали его броню черной, удлинили рангоуты и искривили бимсы, придав ему мертвенный и хищный облик — масса эбеново-черных носов и шипастых парапетов. Он скользит, словно акула в океанах забытого прошлого, непревзойденный убийца, равного которому нет ни в этом флоте, ни в любом другом; последнее мрачное напоминание о человеческом гении времен Великого крестового похода.

Когда он начинает движение, остальные пристраиваются следом за ним. Весь собравшийся флот, один космолет за другим, разгоняется до крейсерской скорости. Корабли прикрытия рассыпаются по флангам, предоставляя левиафанам позицию в центре. Много часов уходит на то, чтобы авангард покинул место сбора, и еще больше на то, чтобы остальные последовали за ним. Концентрация демонических сил, связанных цепями или заклятиями, на этих кораблях настолько высока, что сам варп сокращается и идет рябью, притягиваясь к судам и завиваясь чередой вихрей вокруг скудных защитных оболочек полей Геллера. Границы реального пространства, и без того находящиеся под давлением, подаются, по космосу бегут волны искажений; словно стены цунами по штормовому морю. Вокс-сирены умолкают, и кавалькада движется в странном безмолвии к намеченным плацдармам, где вскипают и пенятся первые шквалы пограничья. Арки колдовских огней трещат и рвутся, подпитываемые тектоническим столкновением двух реальностей. Все капитаны кораблей уже осмеливались бороздить эти отмели прежде и знают о поджидающих их опасностях. Множество звездолетов погибнет при переходе, даже если боги проявят благосклонность к их предприятию, — такова уж капризная природа окраины Ока.

«Мстительный дух» не замедляет ход. Колосс рвется вперед, и потусторонние огни, серые, словно призраки, загораются и гаснут по бокам от него, на миг обретая эфемерную жизнь. Если взглянуть на них мельком, краем глаза, то кажется, что это другие суда, с презрительной легкостью преодолевающие быстрину. Призраки пробивают дорогу, и их сигнальные огни мерцают, словно бортовые светильники судов времен земного мореплавания. Имматериум дрожит, сокращается и начинает рассыпаться. По его ткани бегут разрывы, открывая сияющие в глубине прожилки колдовского света. Некоторые из разрывов вспухают, превращаясь в кружащиеся, бесконтрольно разрастающиеся водовороты. Иные гаснут спустя несколько секунд после рождения. Многие другие схлопываются, втягивая хрупкую материю в зияющие бездны за ними. Эти колодцы расширяются, вгрызаясь, словно раковые опухоли, в фундамент мироздания, и скоро между планетами протягиваются тысячи туннелей. Бури набирают силу, шквалы яростно хлещут, и корабли один за другим ныряют в озаренные грозовым светом челюсти извилистых варп-порталов.

В этих пределах мир материальный встречается с метафизическим. Это место, где волны безумия разбиваются о скалы здравого смысла, где законы физики размываются и просачиваются в сумеречную зону невозможного. Все корабли скрипят и трещат. Все генераторы щитов сыплют искрами. Поля Геллера визжат, а фоновые завывания беснующихся нерожденных становятся невыносимо громкими.

«Милосердие» с грохотом несется вместе с другими, застряв в этом бешеном потоке без всякого шанса остановиться. Со всех сторон его окружают другие корабли, зажимая Гвардию Смерти в тиски и вынуждая мчаться со все возрастающей скоростью. Хронометры, все как один с поросшими плесенью циферблатами и ржавыми стрелками, бешено вращаются, стучат и тикают, а цифры на них сменяются с сумасшедшей быстротой.

Корабль буксует, как будто уткнулся во что-то твердое. Старая проводка искрит, а люмены раскачиваются на цепях, заставляя тени дрожать и корчиться. На какой-то миг кажется, что двигатели окончательно захлебнутся из-за перерывов в подаче топлива и беспощадного давления приливной волны имматериума. В глубине корабля зарождается визг. Он делается громче, еще громче и, наконец, становится практически непереносимым. Несломленные остаются на своих постах, стоически терпя вой, в то время как сервиторы и Непреображенные не выдерживают жуткого давления и прижимают ладони к кровоточащим ушам. Армированное стекло разбивается вдребезги, палубы трещат, крепления рассыпаются.

А затем, по прошествии, кажется, часов, или дней, или и того дольше, давление внезапно исчезает. Бешеная пляска цветов, спектр беспокойного сердца Ока, рвется на части и сменяется завесой сплошной черноты, усыпанной огоньками подлинных звезд. Вопли смолкают вдалеке, лязг утихает. Корабли пулями устремляются в материальный мир, их носы раскалены и светятся, словно только что покинули пламя кузниц, и двигатели ревут на полных оборотах.

Навигаторы не сразу осознают, что они совершили. Затем по межкорабельной вокс-связи начинают поступать сообщения: гортанная смесь тысячи зародившихся в Оке наречий и позывных. Некоторые докладывают о потерях, о катастрофах или о встречах с невероятными тварями, скрывавшимися в самых потаенных глубинах, однако флот уцелел и все еще невероятно огромен, и с каждой секундой в реальный мир вырываются новые корабли.

«Мстительный дух» мчится впереди, вспарывая пустоту эскортом свирепых охотников. «Милосердие» следует за ним вместе с остальными, и внимание команды теперь переключается на артиллерийские наряды и ангары с десантными капсулами.

И все потому, что авгуры самого дальнего действия уже засекли цель их предприятия. Она мерцает на экранах миллионов пиктеров, пока не в фокусе из-за гигантского расстояния. К их флангам все еще липнут ядовитые пятна имматериума, но теперь корабли несутся по расчищенному туннелю, и космос впереди не таит никаких препятствий.

А перед ними, одинокий, готовый к бою, единственный огонек в сплошном океане тьмы — предмет их ярости.

Там находится Кадия. Пока что.

V. ПЛАЧУЩАЯ ЗАВЕСА

Глава десятая

Дантин возвращается на Найан. Он не понимает, ни откуда взялся этот приказ, ни почему он не способен противиться ему, но делает это все равно, молча, бессильно.

Ему плохо. Поднимая руки, он видит на них оспины и рубцы. Его кожа стала бледной, еще бледнее, чем в те дни, когда он работал на поверхности. А на животе растет что-то твердое, как камень. Оно перекатывается под кожей, если надавить пальцами.

Ну и потом, эта рана на груди. Какое-то время назад он решился приподнять грязную куртку и рубашку и посмотреть, что там. Плоть шва, стянутого неровными стежками толстых ниток, воспалилась. Из нее сочилось немного гноя. Выглядело как инфекция, которая вполне способна была убить гвардейца, если, конечно, ею не заняться вплотную. Самый неопытный солдат в его старом отделении мог оказать лучшую полевую помощь.

С тех пор он туда не смотрел. Можно не трогать сорочку, поскольку он не моется — на корабле нет соответствующих удобств, и в любом случае он утратил всякое желание это делать. Он уже не обращает внимания на волосы, кишащие кусачими вшами. Не обрезает ногти.

Дантин всю жизнь был крайне педантичен. В его подразделениях всегда царил порядок, включая регулярные гигиенические досмотры и инспекции казарм. Иногда казалось, что это превращается почти в манию, как будто правила военного департамента стали религией, управляющей всеми остальными частями его жизни. Однако правила гарантировали защиту. Болезни всегда были одной из основных причин смертности в Астра Милитарум, и жесткие меры, призванные обезопасить личный состав от них, имели под собой разумное обоснование.

Но теперь ему наплевать. И по большей части эта апатия его пугает. Он не может понять, почему ему теперь все равно. Однако глубоко в душе, там, где некогда билось его сердце, есть кое-что еще. Нечто невероятно постыдное, настолько, что он старается как можно реже думать об этом и просто делает вид, что это еще одна составляющая его болезни, однако оно все равно там — облегчение.

Ему больше не надо стараться, и это само по себе удовольствие. Все равно, что погружаться в сон или в пруд с теплой водой. Он позволяет себе опуститься, позволяет деградировать. Он чувствует, как атрофируются мышцы, но ничего не предпринимает. Чувствует, как воспаляются внутренности, но это не имеет значения. Это что-то вроде освобождения. Словно кулак, который он сжимал всю жизнь, медленно расслабляется.

Однако Дантин сопротивляется, когда может. Он все еще помнит себя прежнего. Он смотрит по сторонам, на закопченные стены и грязные палубы, и снова чувствует, как изнутри рвется крик. Ему позволяют беспрепятственно разгуливать по кораблю, зная, что бежать он не попытается. Далеко он не отходит. Шум с нижних палуб по-прежнему ужасает его, да и здесь, на этой палубе, хватает тошнотворных вещей.

Вонь здесь такая же, как на Найане, когда монстры ворвались в укрепления, только намного сильнее. Корабль пропитался ею, от каждой заклепки и люка до каждого люмена и болта обшивки. Воздух здесь приторно-сладкий, коридоры темные и тесные. Иногда ему кажется, что судно поглотило его и постепенно переваривает. А иногда корабль представляется огромным желудком, влажным от соков и готовым сомкнуться вокруг него. Иногда это судно кажется ему живым.

Но затем они велят ему вернуться на Найан. Двигаясь словно ходячий труп, он направляется к ангарам с челноками. Он знает дорогу, хотя никто ему не объяснял, как пройти туда, и сам он никогда не добирался до ангаров. Он проходит мимо таких же прислужников, избегая смотреть им в глаза. В отношении многих из них это довольно просто, за неимением глаз, — но он чувствует, как другие пялятся на него. Может, он похож на врага. А может, они пялятся на все подряд, потому что их мозги давно превратились в овсянку в этой вони, и темноте, и грохоте.

У открытой двери челнока его встречает пилот-человек. Это женщина, тучная и неопрятная. Ее лицо скрыто за ржавой железной маской, а вместо рук разъемы. Она молча забирается в рубку. Из передней панели протягиваются щупальца, и женщина болезненно кряхтит, когда те входят в разъемы. Дантин залезает в пассажирское отделение. Он глядит на ремни безопасности, свисающие с потолка, словно крюки для подвешивания туш. Надо бы надеть их. Но он этого не делает. К чему? К чему вообще все?

Много времени уходит на то, чтобы получить разрешение на взлет. Дантин прислушивается к приглушенным вокс-передачам. Для него все это звучит как рев и рычание. Он закрывает глаза.

В конце концов палуба под ними начинает дребезжать, а двигатель прерывисто кашляет. Спуск на поверхность оказывается медленным и тряским. Дантин смотрит в иллюминаторы, пока их не заволакивает пламя входа в атмосферу. Затем появляется обзор унылых ландшафтов Найана. Планета коричнево-серая, почти лишенная каких-либо примет. Он видит, как внизу проходят упорядоченные вереницы облаков, продукт функционирующей погодной системы. Планета выглядит так же, как в тот день, когда он сюда прибыл, давным-давно. От этого воспоминания его внезапно начинает тошнить, и Дантин выкидывает его из головы. Откинувшись на спинку сиденья, он впивается пальцами в вибрирующую скамью и стискивает зубы. Он пытается вспомнить слова из старых тренировочных пособий и не может. Он пробует снова.

Челнок с грохотом врезается в землю. Вот люк открыт, и внутрь врывается завывающий ветер, заставляя Дантина моргать и отплевываться. Бывший капитан выбирается наружу и спускается по трапу, протирая глаза.

Повсюду толпятся прислужники. Все они смертельно больны — на их лбах окровавленные повязки, а усыпанные язвами руки цепляются за жалкое тряпье. Он не узнает ни одного лица и поэтому решает, что это часть команды, спущенной сюда с корабля чудовищ. В отдалении он видит несколько старых служебных сервиторов. У некоторых слишком много ног, от других, ползущих по земле, остались только туловища, но прибавилось рук.

Найан начал плохо попахивать. Он уже гниет. Ветер здесь уже не сухой — теперь он смахивает на собачье дыхание, веющее над полями. Цвета, какими бы блеклыми они ни были раньше, исчезли окончательно. Теперь все затянулось разными оттенками серого, толщей тумана, сквозь который приходится щуриться Дантину. Изменился ли этот мир? Или он сам?

Он шагает к прежним казармам. Ворота все еще сломаны, стены обрушившиеся и почерневшие. В сером свете дня руины выглядят даже хуже, чем прежде. Они уничтожили эту базу, а ведь их была всего лишь горстка.

Несломленные собрались в центре старого плаца для парадов и теперь стоят посреди руин, словно монолиты. Их вождь — тот, кто зовется Ворксом и кто, похоже, взял Дантина под свое покровительство, — тоже здесь, как и все остальные. Теперь Дантин знает их имена: Слерт, у которого множество глаз под кожей; Кледо, тот, у кого иссохла душа; Гарстаг, безжалостный убийца; Филемон, счетовод мертвецов. Драган держится чуть в стороне, и он опаснее их всех.

Никто из них не удосуживается приветствовать его, даже Воркс. Дантин занимает место среди других прислужников и рабов. Он стоит в горячей пыли, призванный сюда — как он полагает — лишь для того, чтобы слушать.

Гарстаг, на латных рукавицах которого все еще видны слои запекшейся крови, начинает говорить.

— Это большая планета, — произносит он на гортанном, прерывистом мауртаге.

Дантин уже устал удивляться тому, откуда все это ему известно.

— Мы можем ее использовать.

Слерт хохочет.

— Это куча пыли. Для нас тут ничего нет.

— Она сможет кормить нас столько, сколько мы захотим, — возражает Гарстаг. — И мы можем все здесь перестроить.

— Зачем? — спрашивает Кледо.

— Ему нравится твердо стоять на земле, — замечает Филемон.

Дантин пристально наблюдает за ними. Всеобъемлющее чувство ужаса постепенно и неуклонно угасает. Нельзя вечно оставаться испуганным, так что на место страха приходят другие эмоции — презрение, гнев или даже восхищение.

— Расскажи нам, где мы! — требует Кледо.

Голос хирурга звучит тихо — всего лишь сухой шепот.

Филемон достает кусок пергамента из одного из многочисленных мешочков и сумочек, развешанных по его доспехам. Счетовод, возможно, самый странный из них, вечно обремененный свитками заплесневелой писчей бумаги и длинными списками выцарапанных на ней имен. Его движения кажутся неуверенными, почти неуклюжими, хотя, по замыслу, в случае нужды он может стать не менее смертоносным, чем любой из его братьев.

— Мои карты устарели, — говорит Филемон. — Не стоит ожидать от них точности. Но мы глубоко внутри имперской территории. У нас есть несколько вариантов. Первый. Мы можем принести Дары в этот мир и сделать его своим. Второй. Мы возвращаемся на изначальный курс и движемся к Ультрамару. Третий. Мы займемся… чем-то еще.

Драган расхаживает позади собравшихся. Его энергия контрастирует с остальными Несломленными, которые стоят практически неподвижно.

— Чем именно?! — рычит он. — Бесцельным шатанием по Галактике?

— Такой роскоши у нас никогда прежде не было, — отвечает Слерт. — Выбор, выбор, выбор. Переизбыток свободы выбора убьет вас.

Что-то ползет вверх по ноге Осквернителя. Дантин знает, что эти твари называются Маленькими Хозяевами, но все еще не понимает, в чем их смысл и почему их вообще терпят. Это отвратительные бурдюки, размером от сжатого кулака до наполненного воздухом легкого. Они расхаживают и скачут, словно отвратительные детишки, то выпуская газы, то ввязываясь в короткие и свирепые потасовки. И все же Слерт опускает руку и аккуратно поднимает маленькое чудовище. Тварь устраивается на сгибе его локтя и довольно клекочет.

— Или мы забываем обо всем этом, — предлагает Кледо. — Армады Разорителя, должно быть, все еще ближе к нам, чем флот примарха.

Между ними явственно намечается раскол. Дантин обнаруживает, что его невольно затягивает в эту воронку. Кажется, даже сам воздух вокруг темнеет и становится холоднее, и на секунду капитан воображает, каково это будет, если монстры набросятся друг на друга.

Воркс поднимает руку.

— Этот мир быстро надоест тебе, Гарстаг, — говорит он.

Голос магистра осад самый древний, самый глубокий, самый покровительственный и самый резонный.

— «Милосердие» набито припасами, их хватит еще на несколько месяцев.

Остальные прислушиваются к нему. Некоторые внимательнее других.

— Этот не тот Империум, к которому мы привыкли, — продолжает Воркс. — Маяк потух. Его защитники разобщены. Возможно, битва за Кадию еще идет, возможно, нет. Мы привыкли, что на нас тут охотятся. А сейчас придется привыкнуть к тому, что мы сами охотники.

Драган яростно фыркает:

— Мы всегда были...

— Я знаю, брат, — перебивает его Воркс. — Послушай меня. Наша цель — Сабатин.

Он молчит какое-то время, выжидая, пока его слова усвоятся. Дантин чувствует пустоту внутри. Он пытается вспомнить, где это, как далеко от них, пытается сообразить, можно ли их предупредить. В прошлом он решил бы, что мир вроде Сабатина неприступен, но то было до встречи с этими созданиями.

Филемон оглядывается на своего господина:

— Мне знакомо это имя. И я знаю, что на Сабатине.

Гарстаг внезапно оживляется:

— Он в пределах досягаемости?

— Крепость-монастырь, — бормочет Слерт. — Неплохой способ окончить ваши дни, магистр осад, но…

— Оглянитесь, — говорит Воркс. — Где они все? Год назад они бы уже висели у нас на хвосте. Мы бы боролись за жизнь, готовясь швырнуть «Милосердие» обратно в варп. Если они все еще живы, то очень слабы. Надолго это вряд ли затянется. И мы не можем упустить такой шанс.

Ветра Найана стонали вокруг них, вздымая вверх привычную дымку из мякины и пыли.

— Прикончить целый орден, — говорит Слерт.

— Множество капитулов сейчас у Кадии, — отвечает Кледо. — Может, они еще не вернулись.

— Возможно, — подключается Гарстаг, выговаривая слова так аккуратно, словно долго их пережевывал. — Но все же это крепость-монастырь. Легкой победы не будет.

— Зато у тебя будет мир для переустройства, повелитель Кардайн, — замечает Воркс. — И солидные основы там уже заложены.

Затем он оборачивается к Драгану:

— А что скажешь ты, Висельник?

И только тут Дантин понимает, к чему все это. Он словно глядит на происходящее глазами Воркса. Его сердце все еще у магистра осад, истекает кровью в том грязном мешке, — а значит, они двое связаны магией, мешающей Дантину умереть, как положено естеством.

Воркс провоцирует Драгана на отказ. Он показывает ему почетную цель, цель, достойную любой варбанды на просторах Галактики, и проверяет, осмелится ли тот выбрать путь Разорителя. И он поступает так, зная, что это заведет их дальше в глубь Галактики, немного ближе к трофею, так влекущему Драгана. Правила политической игры никогда не меняются. Может меняться лишь обличье игроков, от сурового патриция до изъеденного червями садиста, но суть остается прежней. Власть.

Драган тоже это понимает. Все взгляды устремляются на него. И на какую-то секунду Дантин замечает неуверенность — всего лишь на одно мгновение.

— Может, они немного ослаблены, — говорит Драган, — но все равно будет трудно, на их собственной территории.

— Да, — подтверждает Воркс. — Очень трудно.

Это вызов. Это обвинение в трусости, прямо тут, аккуратно упакованное в медленную, ровную речь. Дантин почти улыбается. Голова Драгана чуть заметно опускается.

— Я должен возглавить атаку! — требует он, пытаясь отстоять хотя бы что-то.

— Это твоя работа, — говорит Воркс, пряча презрение под видом уступки.

— Пути в варпе затуманены, — вмешивается Филемон.

Его голос звучит тревожно.

— Мы во тьме. Найти этот мир…

— Еще одна сложная задача, — перебивает Воркс. — Но ничто в этой вселенной не происходит случайно, как отлично известно тебе, Счетовод. Нас привели сюда. А значит, нам дали проводника.

Они все поворачиваются к Дантину, без дальнейших пояснений. Шесть пар зеленых глазных линз, раскосых и круглых, как пупки, вращаются, чтобы сфокусироваться на нем. По силе воздействия это равноценно удару, и он отступает на полшага.

— Ты же выведешь нас к твоему бывшему родному миру, не так ли, капитан Дантин? — спрашивает Воркс.

На этот вопрос есть лишь один ответ. У капитана больше нет собственной воли. Нет больше собственной жизни. Он теперь лишь марионетка, тень в мире призраков и туманов. То, что он не навигатор, способный считывать варп, и не пилот межзвездного корабля, не имеет никакого значения. Душа Дантина цепляется за это тело, несмотря на постигшую его смертную гибель, прочерчивая тонкую тропу в темном небосводе пространства и времени. И они могут это использовать.

Так что он кланяется им, как поклонился бы раб.

— Да, господин, — отвечает Дантин, чувствуя, как что-то еще ломается внутри него.

Они покидают Найан, даже не оглянувшись. Транспорты с грохотом взлетают с полей. Колонны огня, бьющие из их двигателей, взрывают сухую землю. Непреображенных членов команды сгоняют обратно в челноки и пристегивают к крюкам, а потом люки за ними захлопываются.

Сервиторы наблюдают за их уходом, те, которых изменил Кледо, и тысячи других, так и не прерывавших работу в полях. Они поднимают сморщенные лица к небу и видят бледные султаны дыма, дугами уходящие ввысь. А затем они возвращаются к работе — погрузке, севу, пахоте. Они не замечают, что урожай гибнет. Сервиторы шаркают между рядами кукурузы, и глаза их мертвы, как почва под ногами. Они просто следуют программе, заложенной в их атрофировавшиеся мозги.

Повелители Тишины не оставили после себя почти ничего, кроме разрушений и медленной мясорубки инфекции. Зараза будет распространяться и распространяться, пока вся планета не превратится в силос. Единственное, что Воркс оставил на поверхности, это деревянная табличка, прибитая к деревянному шесту. На ней надпись на стандартном имперском готике: «Неосторожные».

Разнообразные посадочные модули возвращаются к «Милосердию». Они ныряют под гниющие стрехи огромного корабля, виляя среди тянущихся лиан окаменевших выделений. «Милосердие» постоянно испражняется — пятно навозно-коричневого цвета, загрязняющее все орбиты, на которых побывал корабль. Его многочисленные дочерние суда знают, как уклониться от этих отходов и войти в док, не угодив под струю, хотя орбитальная зона Найана уже испятнана длинными арками слипшихся спор.

Атмосфера ожидания постепенно просачивается на нижние уровни. Топки, не работавшие с момента столкновения с космодесантом, вновь разгорелись, и их котлы яростно забулькали. Гарнизон корабля состоит из сотен Несломленных, и лишь немногим из них дали разрешение побывать на поверхности. Теперь они кипят от нетерпения, угрюмые и жаждущие убивать.

Включается основной двигатель. Тяжелый прометий течет по трубам. «Милосердие» поворачивается вокруг вертикальной оси, грузно снимается с орбиты и с напором рвется в холодную пустоту Плазма разгорается до полной мощности, и вскоре корабль уже разрывает вакуум, набирая скорость. До точек Мандевилля еще очень далеко, но запертые в капсулах навигаторы Тжафы пробуждаются, получив разряд в мозг, и их, полусонных, тащат к амниотическим цистернам.

Филемон возвращается в святилище. Ему надо сопоставить списки мертвецов и свериться с картами. На Найане не обнаружили новых инфекций, так что задачи у него легкие. По мере того как он спускается, слабый свет меркнет и вокруг сгущается мягкая полутьма. Поэтому Филемон едва не пропускает поджидающую его у подножия лестницы фигуру. Гость совершенно неподвижен — сгусток полной тьмы среди царящего вокруг сумрака. Счетовод тянется к своему длинному ножу.

— Дела, Счетовод? — спрашивает Слерт, вступая в тусклый отблеск люменов.

— Как всегда, Осквернитель.

Слерт улыбается под потертым клобуком. Его пустые глазницы мертво пялятся.

— И ты, конечно же, самый истовый трудяга.

Филемон все еще держится за рукоять.

— Ты слишком часто забираешься туда, куда не просят. Этот корабль небезопасен.

— О да, отнюдь.

Слерт направляется ко входу в прибежище Филемона и останавливается у запертой двери.

— И некоторые его части более опасны, чем другие.

— Чего ты хочешь?

— Ты разговаривал с Ворксом, — отвечает Слерт, оборачиваясь к Филемону. — Он просил тебя разузнать, что произошло после Агрипинаа. Какие-нибудь результаты есть?

— Воркс не знает, чего хочет.

— Он хочет определенности.

— Ну, этого ему долго придется ждать.

Слерт смеется.

— Я боюсь за него, брат, — говорит он. — Ты его знаешь. Он был неплохим руководителем. И он тверд в своей вере. Другие варианты для нас будут… сложнее.

— Когда знамения сойдутся, когда я узнаю правду, я поговорю с ним. И только с ним.

Слерт оглядывается на дверь.

— Как бы там ни было, что ты тут прячешь?

— Разве ты не видишь сквозь стены?

— Если бы видел, не спрашивал бы.

Филемон подходит чуть ближе, на пядь вытаскивая кинжал из ножен.

— Ты прав, — холодно говорит он. — У меня есть дела.

Слерт, однако, не двигается с места, по крайней мере в данный момент.

— Я говорю с воинами. Слушаю то, что они мне говорят. И Воркс должен как можно скорей швырнуть им кусок мяса. Что-то, что они могут сгноить и сжевать. Спроси их, за кем они предпочтут следовать: за ним или…

— Я не хочу это слушать.

Слерт улыбается и опускает голову.

— Как скажешь. Но мы с тобой союзники. Честно, я не хочу никаких изменений, пока нет.

— Твоя верность делает тебе честь.

— Кто тогда переместил корабль, Счетовод?

Филемон прячет клинок обратно в ножны. Затем отталкивает Слерта и отпирает дверь.

— Мы снова имеем цель, — говорит он. — И скажи за это спасибо.

Затем он заходит внутрь, и дверь захлопывается.

Слерт некоторое время стоит на месте и размышляет. Потом молча разворачивается и беззвучно растворяется в темноте.

Воркс проводит на мостике большую часть времени, пока корабль совершает переход. Он наблюдает за тем, как космолет выводят в варп. Он прислушивается к тому, как имматериум обгладывает корпус. Слушает сетования скованных демонов, которые боятся своих обитающих на свободе кузенов больше, чем любой смертный. Слушает трески и глухие удары, сердцебиение несчастья.

Ряды навигаторов быстро редеют. Они всегда были слабыми, их мутировавшие тела изъедены болезнями, порожденными варпом, но на службе Несломленных они часто сгорают с поистине удивительной скоростью. Их Видящее Око слепнет, кровь превращается в расплавленный свинец. Это слабое звено — одно из самых больших препятствий при перелете через реальное пространство. Имперские навигаторы тоже не могут похвастаться долгожительством, но за ними, по крайней мере, стоит наследие домов и капитаны, ценящие их услуги. Воины Ока должны довольствоваться похищенными отбросами, тщедушными и разумом, и сердцем.

Но теперь все стало еще хуже. Так говорили уже не раз со времен произошедшего в Агрипинаа, но Воркс продолжает обдумывать это снова и снова.

«Галактика пошла трещинами. Абаддон уничтожил ее. А теперь мы терзаем кровоточащий труп. Мы — мясные мухи на его ранах. Мы ничего не завоюем, лишь станем свидетелями гибели нашей добычи, едва нам удастся до нее дотянуться».

Когда он размышляет об этом, его губы беззвучно двигаются. Раз, два, три, произносят они.

Когда усилия Тжафы становятся бесполезны, Воркс прибегает к искусству Филемона. Он говорит с Маленькими Хозяевами, и те шепчут правду ему на ухо. Он прижимает наушники шлема к внутреннему изгибу корабельного корпуса и прислушивается к болтовне нерожденных, несущихся в горячих потоках снаружи.

Итак, они продвигаются. Воркс видит, как жизненная нить Дантина тянется сквозь виртуальное пространство, блестя, словно нитка шелка. Пока он хранит бьющееся сердце смертного поближе к собственным гниющим внутренностям, этот моток ясно виден ему, точно так же, как и мотки других людей, чьи души он пожал. Воркс стар, и Вселенная полна таких чудес — надо лишь знать, как их обнаружить. По мере того как его природные чувства истлевают и становятся непригодными, Дары занимают опустевшее место. Он уже не способен видеть цвета, зато ощущает психические гармонии, как авгуры ощущают остаточную радиацию. Он больше не способен воспринимать время как чисто линейную последовательность, но чувствует все его складки и изъяны.

Он не спрашивает Дантина, что привело его с Сабатина на Найан, хотя при желании мог бы выяснить это. Он пока что разрешает смертному прятать какие-то фрагменты личности. Однажды, когда придет время, капитан Дантин расскажет Ворксу все и по своей воле.

Четыре, пять, шесть.

Они движутся. «Милосердие» ползет сквозь пустоту, как и все корабли Гвардии Смерти во все времена — медленно, упорно, пропахивая за собой грубую борозду. Они то ныряют в варп, то вываливаются из него, сообразно мучительным усилиям навигаторов и болтовне демонов. Больше нет фиксированной точки отсчета. Есть лишь огромная гулкая бездна, уходящая вглубь, к самому основанию бесконечности: бесцветная, без проблеска света, кипящая неистовой злобой. В этом сотканном из видений месте у служителей Божества, как и других истинных богов, есть преимущество. Они владеют искусствами, которые их враг отвергает из суеверия. Они могут плавать в имматериуме, скользить сквозь него, омываться им. Для других, тех, кто греет озябшие руки в угольках угасающей славы Трона, это наверняка ужаснее всех ужасов.

Во время этого путешествия Воркс видит многое. Видит мертвые планеты, вращающиеся во тьме, с морями, превратившимися в железную окалину. Видит пустые дрейфующие космолеты, без огней, без тепловых силуэтов — просто саркофаги, кувыркающиеся снова и снова. Видит искорки интеллекта, пляшущие в открытом космосе, — то, что совершенно запрещено Законами Реальности.

Семь, восемь, девять.

Но в основном имматериум пуст. Империум пуст. Он разорен и выжжен. Ущерб галактических масштабов. Столпы мироздания треснули, и основание скоро рухнет. От такого уже не оправиться. Все изменилось.

Десять.

Он поднимает взгляд. Ховик шаркающей походкой направляется к экранам пиктеров, ее спина ссутулена даже сильнее, чем обычно. Ее лоб почти прижимается к палубе, до того она сгорбилась. Дрез-Уйл пытается что-то провидеть, его губы обметаны кровавой слюной. Сенсорные реле мигают, засекая что-то. Судя по предварительным признакам, еще один пустой остов, но Воркс уже знает, что это не так.

Шевельнувшись, он поднимается с трона. Пока он разминает гниющие мышцы, нити распустившегося керамита прилипают к сиденью и к подлокотникам, растягиваясь до предела. Когда Воркс делает шаг, они лопаются и завиваются вокруг его ног, словно ящериные хвосты.

— Орудия, — негромко произносит он.

Магистр осад заговорил впервые за много дней. Команда среагировала мгновенно: люди бросились тянуть цепи, переключать рычаги, передвигать бегунки по доскам. В воздухе появилось лицо Кодада, мерцающее в луче лит-проектора и идущее рябью, словно тонкий лист пластека.

— Гаубицы заряжены, господин, — докладывает он.

— Висельник с тобой? — рассеянно спрашивает Воркс.

— Господин?

— Неважно. Всю энергию на дальнобойные орудия.

«Милосердие» уже откликается. Лишь некоторые из его систем нуждаются в обслуживании персонала. По всей внешней обшивке пластины шкуры-брони лопаются — их расталкивают в стороны разверстые пасти осколочных пушек. Торпеды, блестящие от родовой смазки, выскальзывают из труб для нереста, и их тащат к зарядным отверстиям пусковых устройств. Пустотные щиты, рябящие, словно стаи комарья, сжимаются вокруг физических контуров корабля, отсекая его от внешней среды. Расчеты рабов выкатывают гаубицы и просовывают их длинные морды в распахнутые орудийные порты планширя.

— Увеличьте! — приказывает Воркс, останавливаясь перед огромным круглым экраном.

Стекло толстое, липкое, потрескавшееся и выцветшее. В его глубине кружатся и мелькают звезды. Затем системы корабля засекают что-то, и машинные духи жадно наводятся на цель. Лишенная рта дежурная, из ушей которой стекают вялые струйки слизи, отрывает взгляд от пульта и смотрит на изображение.

Чужой корабль красный с черными подпалинами. Он покрыт шипами, словно морской еж, а его горбатая спина увенчана башнями. Его двигатели, работающие на полную мощность, пылают яростным багрово-алым пламенем. Корабль похож на тромб, извергнутый из артерии в ночь, пульсирующий и истекающий кровью. Его орудия тоже выдвинуты и вызывающе блестят, ряды за рядами. По его бортам пылают факелы. Открытый огонь извивается в вакууме, не испуская ни жара, ни дыма и корчась словно плененный дух.

Воркс разглядывает судно. В мозгу всплывает имя, соответствующее обводам корабля и тщательным исследованиям самого Воркса.

— «Айамандар», — тихо произносит он. — Наши двоюродные братья, Несущие Слово.

Корабль разворачивается к ним бортом. Это тяжелый крейсер типа «Стикс», весьма серьезный противник. «Милосердие», может, и больше, и старше, но из-за искажений Ока все былые технические классификации, основанные на скорости и мощности вооружения, стали практически бесполезны. На таких кораблях разница между гибелью и выживанием зависит лишь от тех, кто на борту.

Несломленные собираются на мостике, оглашая топотом нижние коридоры. Все они вооружены, все готовы к бою. Жажда битвы окутывает их, словно вонь, тяжелый мускус, застоявшийся запах слишком долгого карантина.

— Траектории запуска рассчитаны, — рапортует Кодад из дальней каморки в маслянистом, адском сумраке орудийной палубы.

Воркс знает, что те же процедуры выполняются на другом звездолете. В бою ни у того, ни у другого нет явного преимущества. В перестрелке могут погибнуть оба корабля. Учитывая царящую вокруг неопределенность, это станет напрасной потерей.

— Ждите, — приказывает Воркс, разжимая кулак. — Ждите.

Он чувствует движение по всему кораблю. Сам корпус судна оживает в предвкушении. Непреображенные члены команды хватаются за любое доступное им оружие. Раны, нанесенные Железными Тенями, еще не полностью затянулись рубцовой тканью, но «Милосердие» вновь готово к кровопролитию.

В динамиках трещит голос Драгана.

— Абордажные рукава готовы, — хрипит он.

Он так рвется в бой. Вечно рвется в бой.

— Жди.

Затем раздается голос, перекрывающий внутренние передачи. Он звучит, как бронзовый гонг, — таким голосом разносят в пух и прах или вдохновляют на бой. Жестокий, но не лишенный рациональности. Жестокость — их кредо, так же снисходительность — кредо Повелителей Тишины. То, что движет шестеренками механизма, обеспечивая его работу, то, что призывает богов из их мрачных берлог и заставляет их действовать.

— Что это за корабль? — произносит голос. — Под чьим знаменем движетесь и с какой целью? Мы готовы открыть огонь.

В комме вновь взрывается голос Драгана, сердитый и нетерпеливый, но Воркс отключает передачу.

— «Милосердие» принадлежит Четырнадцатому легиону, Гвардии Смерти, — отвечает он. — Никаких знамен, кроме нашего собственного, никакой цели, кроме той, к которой ведет нас вера. Давайте успокоимся. Нет никаких причин для пальбы. Нам нужно переговорить.

За этим следует долгая пауза. Два судна сближаются — все еще слишком далеко, чтобы разглядеть друг друга неаугментированным зрением, но уже достаточно близко к радиусу действия дальнобойных орудий.

Воркс наблюдает за их приближением. Кажется, что он медленно сматывает леску, на которой ходит огромная рыба с подергивающимися спинными плавниками. Этот образ доставляет ему удовольствие.

— На нашем корабле, — говорит голос.

— Отлично.

— Магистр осад… — хрипит по воксу Драган.

— Мы не дикари, — передает ему в ответ Воркс, следя за тем, чтобы их разговор оставался только между ними. — Теперь это наша Галактика. И мы должны начать вести себя как ее законные хозяева.

— Они убьют тебя.

— Не убьют. В любом случае у меня будет защита.

— Ты возьмешь с собой…

— Самого преданного слугу, — отвечает Воркс и обрывает связь.

Несмотря на все это, его ленивые сердца бьются чуть чаще. Глядя на красный корабль, он видит боль, вытравленную на каждом из шипов и уступов. От «Айамандара» в пустоту тянется длинный след страдания, словно от клинка, глубоко рассекающего кожу.

«Один, два, три», — шепчут его губы.

Глава одиннадцатая

Два корабля полностью прекращают движение, повиснув в пустоте. Пока они медленно кружат, движимые последними остатками инерции, в пространстве вокруг них вспыхивают и искрятся огоньки. Это свет жизни нерожденных, на мгновение обретающих бытие, словно нестабильные частицы в лабораторном ускорителе. Иногда можно на мгновение увидеть их, прежде чем они вновь угаснут — глаз, рот, изгиб ребра.

Так сейчас выглядит варп. Драган не знает, везде ли он в таком состоянии, или только в здешнем регионе. Это одновременно ужасает и интригует.

Делегация грузится в челнок — большой, древний и неуклюжий, с лазпушкой, установленной наверху. Транспортник носит имя старого имперского мира, Чаттакты, все еще виднеющееся на бортах судна. Они могли бы принять предложение Несущих Слово и телепортироваться, однако даже Воркс не готов довериться сомнительной варп-магии жрецов-колдунов Лоргара. Сойдет и корабль. По крайней мере, если случится худшее, у них будут собственные двигатели и вооружение.

Драган готов к бою. Горячая волна гиперадреналина омывает его тело. Его силовой кулак пока лежит на коленях, клинки убраны в ножны, но уже наготове.

Гарстаг садится напротив, рядом с Ворксом. Шестеро Кардайн составляют оставшуюся часть сопровождения. Все они в своей раздувшейся, разбухшей терминаторской броне — истинные гиганты уничтожения. Драган гадает, придется ли и ему однажды облачиться в такие доспехи, или он всегда будет предпочитать относительную мобильность своей теперешней брони, которую носит с момента преображения. Облачиться в цвета Кардайн означает сделать необратимый выбор. После этого вернуться уже нельзя, потому что терминаторский доспех поглотит тебя, переделает под себя, а затем пожрет без остатка. Драган не может отрицать его необузданной мощи — он и сам видел, как Гарстаг выдерживал удары, способные разнести на куски дредноут, — но за все приходится платить.

Чем старше становится Драган, чем более зрелым и искусным в деле убийства, тем лучше он понимает, что все взаимосвязано. Боги, демоны, властители Империума, даже пустой остов Трона — все они лишь торговцы и барышники, готовые выторговать мелкие блага за кусок души. Жаждешь власти? Отдай мне твои воспоминания. Жаждешь силы? Я возьму твои слезы.

Воркс ни за что бы не согласился с таким видением мира. Он мыслит в старых понятиях, в более фундаментальных концепциях и гораздо более благочестив. На фоне этого все остальные разногласия между ним и Драганом кажутся мелкими.

Драган отворачивается, чтобы взглянуть на приближающийся корабль. Он восхищается источаемой им злой силой. «Милосердие» издали смахивает на гниющую печень. А это судно похоже на ободранный позвоночный столб, живой и корчащийся от боли. Челнок приближается и петляет по целому ландшафту соборов и костяных башен, и Драган видит, что каждый клочок поверхности покрыт иконографическим письмом. Часто встречается октет, отчеканенный в железе и выкованный в стали. Он коронует купола и звонницы, им украшены зияющие пасти бортовых макропушек, он смотрит поверх длинных проемов, где змеятся сверкающие энергетические дуги.

Драган слышит пение. Разумеется, это невозможно, потому что челнок все еще в пустоте, но все равно Драган слышит его — мерное гудение, эхом разносящееся от башни к башне. Перекликающиеся хоры выводят погребальную песнь, которая, похоже, звучала с той самой минуты, как Несущие Слово заняли этот корабль. Это мрачная, безрадостная мелодия. Результат долгой муштровки и железной дисциплины, и слушать ее неприятно. Но зато, по крайней мере, у этих несчастных сохранились голосовые связки. Находящиеся на борту «Милосердия» Непреображенные не всегда могут этим похвастаться.

Корабль швартуется к причалу, находящемуся на самом верху обращенной к носу корабля боковины высочайшей из башен. Та торчит из верхней части корпуса среди рощиц погнутой меди и шипастого серебра. Башня украшена чрезмерно богато и нелепо: кавалькады колонн и золоченых экранов, увенчанных вырезанными в металле мордами демонов и сгорбившимися горгульями. Когда двери открываются, гостей омывает густое облако благовоний. Удушливый аромат, приторно-сладкий коктейль, скрывающий под собой вонь человеческой плоти.

Из ангара их сопровождает безмолвный эскорт воинов в красной броне. Внутренние переходы корабля освещены пламенем, стенные панели черные и влажно блестящие. Драган повсюду видит алтари в пятнах и потеках старой жертвенной крови. Он слышит крики, доносящиеся снизу, из глубоких шахт; вопли соперничают в громкости с всепроникающим пением, отчего звуковая среда становится до предела устрашающей. Проходя мимо длинных окон, он мельком замечает длинные нефы, уходящие в темноту и заполненные сонмищами шаркающих прислужников в мантиях. На этом корабле так же многолюдно, как пусто на «Милосердии». Несущие Слово всегда ценили изобилие.

Они достигают цели — восьмиугольного зала с высокими готическими арками, черными балками и холодными синими тенями. В узких альковах помаргивают свечи, обметанные снизу наслоениями растаявшего воска, словно молочно-белыми опухолями. Над головами висят боевые штандарты, опаленные по краям. Однако изображения и надписи на них все еще читаются, хотя и с усилием — XVII легион, Имперские Герольды. Странная реликвия, славящая то самое имя, которое большинство сынов Лоргара давным-давно научились презирать. Выше, там, где воздух становится мутным из-за дымящих благовоний, висит множество тел. Одно из них все еще истекает кровью, чуть слышное «кап-кап» отражается от каменного пола.

Хозяева корабля ждут их — двадцать фигур, все в полной боевой броне, темно-багряной и черной. Их доспехи украшены столь же богато, как и само судно, и целиком покрыты символами разнообразных союзов и клятв верности. Каждый из этих воинов находится в сложной связи с порождениями варпа — целая сеть сделок и договоров, заключенных с демоническими созданиями, и все это описано золотой вязью и искусно вплетено в керамитовую основу доспеха. Один из встречающих помечен огненной печатью демона, и очертания его фигуры кажутся туманными и зыбкими. У другого маска, похожая на кожаную и плотно натянутая на наличник шлема. Драган подозревает, что это, возможно, не кожа.

На стоящем впереди — шлем, увенчанный распростертыми крыльями, и длинный потрепанный плащ. Золотой, до блеска отполированный наличник шлема откован в форме черепа. На поясе крозиус — тяжелая булава, оттягивающая вниз цепь. Как и все братья былых легионов, этот воин гигантского роста — его и без того огромное тело разрослось и удлинилось под тлетворным влиянием столетий, прожитых в аду. Порой по лицам, вычеканенным на его доспехах, пробегает тонкая вуаль темного пламени, словно он балансирует на грани между зримым и незримым мирами.

— Мор Ялчек, — произносит он все тем же жестким голосом, — апостол Плачущей Завесы.

Воркс кланяется. Рядом со всем этим потускневшим великолепием магистр осад выглядит ссутулившимся и грязным.

— Воркс, — просто отвечает он. — Повелители Тишины.

— Мы наделяем себя этими именами, — говорит Мор Ялчек.

— Или нас ими наделяют другие.

— Что вы здесь делаете?

Воркс задумывается, прежде чем ответить. Драган знает, что магистр осад сухо ухмыляется под тяжелым шлемом — настолько, насколько ему еще доступны произвольные движения губ. Драгана это безмерно злит. Тут не место для улыбок. Перед ними серьезные воители, по горло погрязшие в крови Империума, и к ним следует относиться с уважением.

— Нам не нужна увольнительная для путешествий по имматериуму, — в конце концов произносит Воркс.

— Вы были рядом с Агрипинаа, — замечает Мор Ялчек.

— Как и вы, полагаю. Похоже, судьба привела нас в одно и то же место.

— Нас никто сюда не приводил. Сейчас в пустоте хватает добычи.

— Не так уж ее и много, — возражает Воркс. — Все Ангелы Смерти мертвы.

— О нет.

Линзы Мора Ялчека вспыхивают красноватыми искорками.

— Похоже, ты не в курсе происходящего, кузен, так что позволь тебя просветить. Флоты, с которыми вы сражались у Кадии, еще не уничтожены. Да, их отбросили далеко от края Врат, но они все еще держатся. На призыв отвечают новые ордены и спешат заткнуть рану, пока она полностью не прорвалась. Но теперь они слепы. Их поводок, прицепленный к Трону, разрублен, и они спотыкаются в темноте. Нам жаль их. Мы идем, чтобы привести их к свету.

Гарстаг, стоящий поодаль от Воркса, не может сдержать хриплый смешок.

— По-вашему, это смешно? — спокойно спрашивает Мор Ялчек.

Жестокость, звучащая в этом голосе, не гаснет ни на секунду.

— Сейчас наступил момент кризиса. Больше такого шанса не будет. Мы должны пожать плоды своих трудов здесь и сейчас, чтобы не понадобилось делать это во второй раз.

— Ты говоришь правду, Мор Ялчек, — отвечает Воркс. — Я встречал много твоих братьев, и все они были правдивы. В этом, в отличие от всего остального, мы немного схожи.

Его пальцы ненадолго притрагиваются к многочисленным сумкам, висящим на поясе.

— Какое-то время мы не знали, где находимся. Ветра варпа не были к нам добры. А теперь мы странствуем в этих чужих краях, и дорога ведет нас к хозяевам здешнего королевства.

— К тому, что от них осталось, — кивает Мор Ялчек.

— Вы и сами на них охотитесь?

— Это наша священная миссия.

Мор Ялчек делает знак рукой — коротко машет когтистым пальцем, — и одна из стенных панелей с шипением открывается. Толстая металлическая пластина приподнимается, разделяется надвое и разъезжается в стороны под визг подшипников. Через порог валит пар — струи машинных выхлопов из труб в дальнем конце зала.

В отверстии видна пустота, расчерченная тенями и паром. Что-то висит там в сумраке, чуть подергиваясь. Трудно разглядеть, что именно, потому что над ним потрудились руки мастера. Сейчас к нему подведены многочисленные трубки, булькающие разнообразными жидкостями. Также видны крючья, и шипы, и зубчатые пилы.

Оно мокро блестит. Оно сочится.

Единственное, что четко различимо в этой горе хлама, словно самоцвет в грязи, — это кусок наплечника, имеющий форму полумесяца. Воркс ценитель подобных вещей и узнает доспехи типа VI «Корвус» — очевидно древние и бережно хранившиеся, а сейчас изрубленные и погнутые. Однако знаки различия все еще видны среди пятен крови — ярко-синяя голова орла на поле цвета слоновой кости.

— Этот так и не смог узреть свет, — с искренним огорчением объявляет Мор Ялчек.

— Очевидно.

— Даже низведенные до такого состояния, они не слишком разговорчивы. Скольких бы мы ни схватили, дорогу найти все еще трудно.

— Мы можем вам с этим помочь.

Мор Ялчек впервые с интересом смотрит на Воркса:

— Каким образом?

— Эта тропа, в отличие от других, нам ясна. Приходи на «Милосердие», и ты увидишь ее. Оба мы уже близко, однако не настолько близко, чтобы ты мог отыскать цель без посторонней помощи.

Драган чуть не встревает в разговор. Это не сделка, думает он. Не взаимовыгодный обмен. Они просто готовы отдать то, что принадлежит им по праву.

— Почему? — спрашивает Мор Ялчек.

— Подумай о простой арифметике, — отвечает Воркс, — и о том, что вы пытаетесь сделать. Это не просто чахлые пехотинцы. Они стоят на стенах собственной крепости. И отступать им некуда. Даже с двумя нашими могучими кораблями это будет сложно. А с одним — с любым из них — может, и нереально.

Тут следует упомянуть об одном принципе, восходящем еще к временам Хоруса. Разумеется, имперские организации ведут себя как коты в мешке и готовы изувечить друг друга ради ресурсов и престижа, однако в случае тактической необходимости будут готовы выступить и биться единым фронтом. Для тех, кто принял другую сторону в Долгой войне, все не так очевидно. Они прославились тем, что способны вцепиться в противника даже перед лицом более грозного врага. Конечно, эта ненависть выражается в разной степени, но, если дело касается богов-соперников, может раскалиться до предела. Величайшим признаком власти Абаддона стало то, что он сумел так надолго сплотить их, но сейчас Разоритель далеко.

Поэтому они ждут. Они наблюдают.

— Этот мир отмечен и подлежит завоеванию, — говорит Мор Ялчек. — Пантеон требует этого.

— Что ж, я уверен, что моя собственная малая часть пантеона согласится, — отвечает Воркс. — Не думаю, что тут у нас есть повод для разногласий.

И снова они выжидают.

— В чем состоит твоя главная миссия? — спрашивает Мор Ялчек.

— В том же, в чем и твоя. Привести потерянные души к свету.

— К твоей ограниченной, упаднической вере.

— Ну-ну, оскорбления ни к чему.

Мор Ялчек излучает ауру превосходства. Его доспехи великолепны. Его корабль — истинный кафедральный собор боли. Для него компромисс — грех, а союз с противником — первый шаг к моральному падению. Драган внимательно наблюдает за тем, какой же инстинкт пересилит: желание уничтожить врага или гордыня, требующая сделать это в одиночку. Возможно, он обещал этот мир, Сабатин, какой-то сущности из эмпиреев. А возможно, он принесет всех его обитателей в жертву, чтобы привести в осязаемый мир некую грозную силу. Воркс должен понимать это. Он должен понимать, что затеял опасную игру.

— Я посоветуюсь, — спустя какое-то время произносит Мор Ялчек. — Затем свяжусь с тобой. А пока оставайтесь на корабле.

— А куда еще мы можем деться? — насмешливо отвечает Воркс.

— Никуда. Сначала известите меня.

Его самонадеянный тон уже граничит с абсурдом. Гарстаг шипит и выдвигает свое оружие из ножен на ширину пальца.

Воркса, однако, все это не трогает. Он усмехается — усмехается, — издав тихий булькающий звук, резонирующий в полостях доспеха. И каким-то образом этот звук разряжает напряжение. После него просто невозможно серьезно воспринимать всю эту помпезность, что, приходится признать Драгану, имеет определенную тактическую ценность.

— Хорошо, апостол Плачущей Завесы, — говорит Воркс, и в его невозмутимом голосе все еще слышатся нотки веселья, — подумай об этом. Посоветуйся с какими тебе угодно авгурами. Я верю — ты достаточно мудр для того, чтобы понять, что нам предуготовили боги и как с этим поступить.

Тон Воркса невероятно дружелюбен. Невероятно мягок. От него Драгану хочется рычать, но он с усилием подавляет инстинкт.

— Итак, теперь мы вас покидаем, — продолжает магистр осад, отвешивая неловкий полупоклон. — Но я уверен, абсолютно уверен, что мы скоро побеседуем снова.

— Они предадут нас, — говорит Драган.

— Да, — подтверждает Воркс.

— Тогда зачем мы это делаем?

Они уже вернулись в пассажирский отсек челнока, и сейчас Воркс пристально смотрит на Драгана. Несмотря ни на что, ему все еще нравится этот воин. Он помнит, как в первый раз видел его в бою. Помнит необузданную энергию, текущую в жилах воителя, способного, казалось, голыми руками крушить бетон. Он знает о ранних годах Драгана в Гвардии Смерти почти столько же, сколько сам Драган. И даже больше о его прошлой жизни в качестве служителя Трона.

Долгое время Воркс считал его кем-то вроде своего протеже. Потенциального преемника Гарстага после того, как время повелителя Кардайн подойдет к концу. Возможно, доверенного военного советника. Какая-то часть Воркса огорчается при мысли о том, что сейчас Драган желает убить его и узурпировать командование бандой. Другая часть понимает, что так устроен мир. Волю Божества положено хранить и превозносить во всех творениях, и Воркс даже помыслить не может о том, чтобы открыто выступить против этой угрозы. Есть определенные правила поведения в таких ситуациях, способы сохранить верность Несломленных; и те, кто осмеливаются насмехаться над старыми порядками, скоро от них же и погибнут.

Несмотря на все это, ему вскоре понадобится куда-то перенаправить амбиции Драгана. Магистр осад знает, что на уме у остальных его последователей. Он в курсе, что теперь меньше половины из них видят в нем лучшую надежду на достойные завоевания. И тянуть с этой ситуацией нельзя.

— Потому что ты прав, Висельник, — отвечает Воркс. — Вопреки всему сказанному, вполне может оказаться, что крепость-монастырь нам не по зубам. Даже если в гарнизоне осталось меньше сотни Белых Консулов, мы можем бесконечно биться об его стены. Мы можем проиграть, они могут сжечь «Милосердие». И это ранит мою душу. Воины Плачущей Завесы сильны, так что вместе мы сможем добиться победы ценой меньших потерь.

— Да, и они вонзят нож нам в спину, когда представится случай.

— Тогда нам следует опередить их.

Воркс подается вперед, чувствуя, как его старые органы болтаются и перекатываются внутри керамитовой оболочки.

   — Ты тот, кто сможет это сделать. В тебе еще остается то, что прочие из нас теряют.

Воркс кладет мозолистую руку на мозолистое колено и ощущает, как остатки хряща щелкают и скользят.

   — Нам надо сражаться на поверхности. Надо заполучить трофей, достойный божества. Тратить нашу огневую мощь на этих фанатиков — просто расточительство.

Драган меряет его долгим взглядом. Все его тело, довольно поджарое, излучает недоверие. Огромный кулак, покрытый язвами, с когтями длиной с предплечье обычного смертного, подергивается.

Гарстаг делает вид, что не слушает их. Остальные Кардайн изображают такое же безразличие. Согласно древнему договору, почетная гвардия поклялась не участвовать в борьбе за власть, происходящей внутри их варбанды, — но, разумеется, этим никого не обмануть. Гарстаг, несомненно, и сам лелеет планы захватить командный трон — однако он будет слабым претендентом и, возможно, даже понимает это.

— Ты испытываешь меня, магистр осад, — в конце концов произносит Драган.

— Нас всех испытывают, — отвечает Воркс. — Это и есть величайший урок — наше испытание никогда не закончится, независимо от того, кто захватит эту планету.

— Но иногда мне кажется…

Драган не заканчивает фразу, что, может, и к лучшему для него.

— Поверь мне, — говорит Воркс, — наши пути ведут к одной и той же вершине. Со временем ты это увидишь.

Челнок содрогается. «Милосердие» как раз над ними — гигантская тень, перекрывающая скудный свет далеких звезд. Вскоре оно поглотит их, загонит в свое колоссальное нутро.

Драган отводит взгляд. Выражение его лица не меняется — яростная гримаса керамитового наличника, где былой, внушающий ужас имперский шаблон постепенно трансформируется во что-то более мягкое.

Воркс восхищается им. Восхищается его усилиями остаться собой, взять преимущества легиона, не принимая его искушений. Это безнадежная борьба, и однажды Драган падет, но попытка тем не менее доблестная.

— Да свершится завоевание, — в конце концов угрюмо произносит Драган.

— То, ради чего мы созданы.

— Я призову Наума.

— Если тебе нетрудно. Однако будь осторожен — прошло немало времени.

Драган глядит на него. В этот момент Воркс чувствует его недоумение, искреннее, неподдельное и нескрываемое.

— Чего ты хочешь, магистр осад? — спрашивает Драган.

На секунду вопрос ставит Воркса в тупик. Об этом его не спрашивали уже очень давно, но теперь он чувствует, что тот же вопрос подстерегает его всюду, готов сорваться с губ каждого из Повелителей Тишины. Давно миновали те времена, когда Вселенная склонна была прислушиваться к чьему-то «хочу», — уже много тысячелетий как осталось одно лишь «надо», бесконечная мясорубка, состоящая из выживания, грабежа и поспешного бегства из одного укрытия в другое.

Но Драган прав. Теперь у них появились варианты. Мучительные варианты выбора. И они требуют ответов, ответов получше, чем раньше, ответов, исходящих — вполне вероятно — не из уст примархов.

— Я хочу, чтобы игры прекратились, — наконец отвечает Воркс, обращаясь скорее к себе самому, чем к собеседнику. — Я хочу, чтобы закончилась борьба. Хочу, чтобы признали правду.

— Но игры нельзя прекратить. Все, что существует, все это игра.

Таков канон, сформировавшийся в результате целой жизни, проведенной в бурлящем водовороте Ока. Сказано, что всегда будет четверо богов, поддерживающих хрупкий баланс в вечном соревновании друг с другом, играющих с миром смертных и свирепствующих в бессмертных измерениях. Вот почему Драган завидует ордам Разорителя. Завидует Несущим Слово и цельности их веры. Он все еще не полностью понимает истинную веру Воркса, причину, по которой тот никогда не принимал ничьи приказы, кроме приказов Мортариона.

Даже в великой игре существует иерархия. Желание, знания, ярость — все это частности, более мелкие понятия, которые пришли позже. Но до них появились отчаяние, упадок и медленный путь в забвение. Именно они пришли в самом начале, первичный бульон, из которого зародилось все остальное и на поверхности которого плавает и сейчас, словно стайка миражей. В конце отчаяние вновь затопит все. В конце каждый мир превратится в Чумную планету, и приливная волна распада вновь размоет основы реальности, поглотив все остальное.

— Не верь всему, что тебе сказали, — говорит Воркс, глядя на то, как чернеют обзорные экраны, и ощущая, как привычные запахи «Милосердия» проникают внутрь челнока. — Победы все еще возможны. И, если я верно гадаю по кишкам, начнутся они отсюда.

Глава двенадцатая

Какое-то время оба корабля беззвучно дрейфуют бок о бок. Странная расстановка сил — два гиганта глубин, оба вооруженные до зубов, держатся на позиции, холодные пасти их двигателей пусты и бездонны.

«Айамандар» постоянно излучает свет — пульсирующие цепочки красных и оранжевых огней вдоль его шипастого корпуса. «Милосердие» спокойнее. Оно сочится темнотой, а его размытые контуры окрашены в травянисто-зеленые и серые цвета. Варп вокруг них постоянно шипит и мерцает, словно пропитан электричеством. Странные образы, короткоживущие и бесформенные, возникают на мгновение в облаках дыма.

Дантин ничего этого не видит. Он перемещается свободнее, чем прежде, ковыляя из отсека в отсек. Он движим любопытством, перевешивающим сейчас его страх. По его прикидкам, на корабле находятся тысячи мужчин и женщин вроде него, а может, и десятки тысяч. Почти никто из них не говорит с ним. Насколько он может судить, почти никто из них не говорит друг с другом. Со странно удовлетворенным видом они шатаются по палубам, так же, как и он сам. Кое-кто выполняет поручения, но большинство, похоже, нет. Это очень сонный корабль. И тем не менее он как-то функционирует. На имперском гранд-крейсере при таком уровне безделья капитана бы казнили, а старшин жестоко выпороли. На судно явились бы представители Комиссариата и прочесали уровень за уровнем, вновь насаждая страх и дисциплину, пока цепи командования опять не оказались бы туго натянутыми.

Здесь люди не боятся. Некоторые из них больны, очень больны. Большинство поражено смертельными инфекциями, и их тела практически рассыпаются на глазах, однако они не боятся. Дантин начал понимать, что прошло очень много времени с тех пор, как его в последний раз окружали люди, не одержимые страхом. И он противостоит желанию — крайне опасному желанию — отнестись к этому как к положительному явлению.

Похоже, размышляет он, бродя по палубам, что на этом корабле, «Милосердии», существует самовозобновляющаяся община, как и на больших имперских судах. Здесь должны быть дети, родившиеся в смрадном чреве корабля, выросшие в липком мраке, обученные промышлять в потемках. Должны быть странные иерархии: верхние палубы, невообразимо далекие и престижные; банды стрелков и торговцев оружием, предел мечтаний для многих; уборщики дерьма и помоев, самое вероятное занятие для тех, кто выживет в ножевых драках нижних уровней. Они ссорятся и сталкиваются друг с другом, а также защищают друг друга, свыкаются и тянут лямку, возможно, даже любят. Затем они умирают.

И все это происходит в зловонии, во тьме, в жаре. Перед ним чуждый мир, самый чуждый из тех, что встречались Дантину. Количество грязи тут феноменально — она въелась во все поверхности до такой степени, что кажется не столько налетом, сколько самой материей, образующей мир вокруг них. И тем не менее эти создания существуют здесь, вопреки всему, проживают короткую, но до странности плодотворную жизнь, пока их не сразит какой-нибудь вирус, после чего отслужившие свой век останки швырнут в перерабатывающие котлы и скормят следующим, ничего не подозревающим поколениям.

Поначалу он пытался поговорить с ними. Он думал, что, если удастся переброситься парой слов с местными, это может как-то помочь. В глубине души какая-то часть его даже считала, что удастся найти несколько непокорных душ, — и в воображении теснились видения того, как он поднимает восстание.

В первый раз он заговорил с женщиной: дернул за ее побитый молью плащ, заставил остановиться и взглянуть на него в темноте.

— Как тебя зовут? — спросил он.

У нее было осунувшееся лицо, с кожей, туго обтягивающей череп, и глаза, выпученные, как у богомола. Казалось, что она неспособна сфокусироваться на собеседнике, и по ее потрескавшимся губам стекала нить черной слюны.

— Сорок семь, — ответила она.

— Это твое имя?

— Сорок восемь.

— Что?

— Сорок девять.

Позже он обнаружил, что многие из них считают. Они бормочут в глубинах корабля, шаря в поисках еды или чего-то прохладного, чтобы приложить к своим болячкам и язвам, и постоянно, бессмысленно твердят числа, снова и снова.

Потом он наткнулся на мужчину примерно одних с ним лет. Схватив бедолагу за плечи, Дантин затащил его в укрытие, образованное торцевой стенкой огромного механизма, и заставил говорить нормально. Пока они стояли там, с вращающихся валов сыпались горячие искры и с шипением гасли в грязи на палубе.

— Назови мне свое имя! — приказал Дантин, призвав столько былой командирской властности, сколько мог.

— Капитан Дантин, — трепеща от ужаса, ответил человек.

— Нет, это мое имя. Просто назови мне свое…

— Я мертв. У меня нет сердца. Я проклятие и предостережение.

Человек улыбнулся — жутковатая улыбка, обнажившая кроваво-красные десны и черные дыры на месте зубов.

Это стало последней попыткой. С тех пор Дантин просто не обращает внимания на множество людей, толпящихся в коридорах «Милосердия». Он врезается в них на ходу, и те все так же молчат. Он кричит на них, но они не слышат. Порой он все равно орет, выплескивая накопившуюся боль в утробу окружающего его корабля. Темный металл поглощает звуки — те всасываются и растворяются бесследно. Дантин замолкает, когда кончается дыхание, сгибается вдвое и выхаркивает кровь на губчатый пол.

В конце концов он находит дорогу к святилищу Филемона. Подслушивая шепотки остальных, он немного узнал о Счетоводе. После Воркса, о котором говорили как о каком-то отдаленном божестве, Филемон был самым известным Несломленным среди обитателей трюмов. Им он представляется кем-то вроде священника, далекого заступника, молящегося за них, — хотя сам Дантин полагает, что это заблуждение, и что никого из монстров, управляющих кораблем, не заботит судьба Непреображенных. Так чудовища называют их — тех, кто никогда не принимал в себя оскверненное геносемя Четырнадцатого легиона и, следовательно, не превращался в зараженных полубогов.

Дантин проходил мимо дверей во владения Филемона неоднократно, но каждый раз конечной целью его блужданий было что-то другое. Казалось, что у этой обители нет четкого местоположения: иногда она обнаруживалась среди основных камер двигателя, а иногда намного выше, за путями сообщения, ведущими к мостику.

Сегодня Дантин натыкается на святилище после того, как проходит мимо казарм рядовых Несломленных — отсеков, похожих на просторные загоны, где покоится в оцепенении большая часть воинов этого корабля. Он останавливается перед дверью. Дверь выглядит архаично — панель из деревянных досок, скрепленных завитками проржавевшего металла, в которых чудится что-то неправильное. Она открывается прежде, чем Дантин успевает толкнуть ее, и его босые ступни с шипением окатывает волна бледно-зеленого тумана. Воздух за порогом похож на прокисшие сливки, такой же густой и матовый. Дантин видит тварей, уставившихся на него с высоких насестов — гротескных Маленьких Хозяев, рыгающих и гримасничающих. Вонь тут невероятная, даже для этого корабля.

Полуоблысевший ворон, запертый внутри какого-то стеклянного сосуда, прыгает на насесте и таращится на Дантина глазом, похожим на драгоценный камень. В зале еще много таких же сосудов, полускрытых миазмами, все равного размера и формы.

— Мерзость, — произносит ворон.

Дантин пялится на него. Клюв существа изогнут, словно цепкий палец, и зрелище кажется почти непристойным. Эта тварь должна была внушать капитану отвращение. Он должен был попытаться убить ее. Однако вместо этого Дантин обнаруживает, что испытывает лишь вялое любопытство. Похоже, тварь ощущает куда большее омерзение по отношению к нему, чем он к ней. Ему интересно, почему.

— У тебя нет души, смертный, — звучит голос, исходящий из дыма и сумрака. — Он не может кормиться тобой, и поэтому ты ему гадок.

Говорящий, прихрамывая, выходит из смрадной дымки. На нем длинный плащ, капюшон которого полностью затеняет лицо. Его доспехи — потому что все эти монстры носят доспехи — такие же бугристые и бесформенные, как у Воркса, но хотя бы без сводящих с ума бесконечных рядов цифр. Нумерологические изыскания Филемон проводит на листках пергамента, и их стопки валятся с любой поверхности в этой влажной комнате. Они медленно гниют, покрываются трещинами и разрушаются.

— Такова валюта вселенной, — продолжает он. — Не монеты и не миры. Души. Вот за что мы боремся. Сильные становятся еще сильнее благодаря им, а слабых поглощают. Однако ты стал неинтересен. Тебя вывели из числа участников игры. Тебя презирают все ее стороны. Если бы мы отправили тебя обратно к твоим былым хозяевам, они сожгли бы тебя прежде, чем ты успел бы объяснить, откуда явился.

— Лучше сгореть, чем быть проклятым, — устало бормочет Дантин.

— Интересно, неужели кто-то действительно в это верил? — говорит Филемон, аккуратно ставя склянку на одну из многочисленных покосившихся полок. — Полагаю, кто-то должен был, иначе вы не смогли бы укомплектовать свою Инквизицию.

Из всех ужасов и кошмаров «Милосердия» самый страшный, пожалуй, — то, как говорят эти создания. Их голоса больно слушать: булькающие от мокроты и хриплые, словно ссохшиеся голосовые связки скрипят от старости, — но больше всего его пугает именно обыденность их рассуждений. Они убивают, не задумавшись ни на секунду. Они заражают, разрушают, уродуют себя и слуг, они создают это жуткое, смрадное царство, где можно лишь уныло жить и блевать, и все же их слова звучат так спокойно, так пресно, так тривиально…

Счетовод подходит ближе, и Дантин чувствует вонь тухлых яиц в его дыхании.

— С Найаном было легко справиться, — говорит Дантин. — Но Консулы дадут вам отпор.

— Да, на это мы и надеемся.

— А я надеюсь, что они вас всех перебьют.

Филемон сухо улыбается капитану, отчего один из гнойников на верхней губе Счетовода лопается.

— Позволь мне рассказать о мощи этого космолета, — предлагает он. — Его орудия способны стереть в пыль города. На нем есть бомбардировщики, абордажные «Клешни ужаса», тяжелая бронетехника. В его трюмах заперты создания, в существование которых ты не поверишь, пока не увидишь собственными глазами. Некоторые из них пугают меня.

Тут Филемон издает смешок, и его ворон прыгает с одной ноги на другую.

— В Кардайн входят семеро бойцов, и у нас есть еще три подразделения терминаторов. Под командой Воркса сражаются тридцать два отделения Несломленных, а еще двадцать четыре под началом Висельника. Кое-кто из них одержим демонами, а другие наделены столькими Дарами, что представляют собой живые инфекции. Здесь тысячи Непреображенных, способных сражаться лучше и дольше любого из смертных. Некоторых из них почти невозможно остановить, когда они заводятся, а мы отлично умеем их завести. Вот что значит сила, капитан. Ужасающая сила. Ты еще не видел ее в действии, поэтому не полагайся так сильно на тех, кто уже однажды тебя подвел.

— Они пришли бы. Со временем.

— Если кто-то из них еще остался в живых.

Все это время ворон пялится на него. Дантин примерно представляет, что это такое — призрак, дух, нечисть. Много раз, сражаясь на отдаленных планетах, где окопная грязь толстой коркой спекалась на его ботинках, он слышал истории о подобных существах. И тогда трудно было не верить в них, а теперь просто невозможно. Теперь он находится внутри сна. Кошмара, в котором темнейшие его фантазии стали неоспоримой реальностью, а безумие сконцентрировалось до такой степени, что его можно счесть вменяемостью.

Дантин оглядывается. Он видит сложные вычисления, выведенные коричневыми чернилами на толстом пергаменте. Он видит ржавые устройства: армиллярные сферы, секстанты, хронометры — полускрытые заплесневевшей тканью.

— Ты называешь нас невежественными, — говорит он, стараясь, чтобы слова прозвучали вызывающе, — и все же взгляни на себя. Посмотри на то, в каких условиях ты живешь. Проходя мимо зеркала, ты не вздрагиваешь от отвращения? Разве ты не видишь, кем мог бы быть?

Ворон смеется. Дантин сжимается, готовый к удару бронированного чудища, но никакого удара нет.

Филемон выглядит задумчивым.

— Но я был тогда в варпе, — произносит он. — Когда мы легли в дрейф. Я все еще помню. Я отмечал дни на своей броне, царапая черточки одну над другой.

Дантин слушает. Он не знает, о чем говорит тварь, однако не перебивает ее. Ворон слушает. Маленькие Хозяева прекращают потасовки и тоже прислушиваются.

— Когда пришел Уничтожающий рой, я сопротивлялся. Как и все мы. Нас тренировали специально для этого, и мы могли сопротивляться чему угодно, вплоть до того дня. Непокорность или смерть. Каждый легион усвоил это до какой-то степени, и мы больше других. Я считал, что способен перенести любое испытание, если оно не убьет меня.

Счетовод теряет сосредоточенность. Сейчас он вглядывается в очень отдаленные события.

— Но в конце у нас просто не осталось времени. Не осталось дней, чтобы отмечать их на доспехах. Боль стала вечной, у нее не было ни начала, ни конца. Мы были просто... ее частью. Навсегда. И я все еще спрашиваю себя, что на самом деле произошло. Сдались ли мы? Не знаю. Тиф говорит, что мы преодолели боль и, приняв внутрь себя, преобразили. Мы больше ее не чувствуем. Мы несем этот урок всей Вселенной — прими распад, позволь ему пройти сквозь тебя и двигайся дальше, за его пределы. Мы делаем это уже очень долго. И спустя какое-то время ты забываешь, что прежде у тебя была другая жизнь. Теперь это нечто меньшее, чем воспоминание. Меньшее, чем тень. Но оно еще не умерло окончательно. И каждый раз, когда я вижу одного из вас, часть былого возвращается.

— Вас создали защищать нас, — говорит Дантин.

— Их никогда. Не создавали для этого! — отрывисто кричит ворон. — Их создали. Чтобы уничтожить Галактику.

— Так что же я вижу, глядя в зеркало? — спрашивает Филемон, не обращая внимания на демона. — Я не гляжу, поэтому не знаю. Возможно, это зрелище огорчит меня. Но подозреваю, что нет. Ты и сам неважно выглядишь. Советую и тебе держаться подальше от зеркал.

— А разве ты не хочешь…

Дантин решается на последнюю попытку, стараясь нащупать хоть одну слабину в броне монстра. Какая-то часть его просто хочет знать.

— ...не хочешь вернуть все обратно?

Филемон улыбается, и эта улыбка обнажает темно-багровые десны.

— Обратных путей нет, — отвечает он. — Это единственный неизменный факт во Вселенной. Даже боги не нарушают этот закон — надо пройти по дороге до конца или не ходить вообще. Нет никаких передышек. Никаких обратных путей.

Дантин смотрит на него, чуть дрожа. От необратимости, звучащей в голосе Несломленного, по спине бегут мурашки. Капитану хочется думать, что чудовище пытается выразить нечто вроде сожаления, но никакого сожаления он не слышит. Затем Дантин решает, что Несломленные и в самом деле лишились рассудка, и теперь они видят мир не таким, какой он на самом деле, а чем-то вроде неприступной тюрьмы, в которой заперто их сознание. Им кажется, что они хозяева собственной судьбы, но, по сути, они лишь марионетки более могущественных сил. Они произносят слова веры, не значащие абсолютно ничего, и поклоняются божеству, которое — если вообще существует — не печется об их благополучии или благополучии хоть каких-то разумных созданий, поскольку оно лишь пожиратель душ, машина, использующая живых вместо топлива.

Но, с другой стороны, то же самое относится и ко многим другим явлениям во Вселенной. Возможно, души, с которыми они забавляются, и в самом деле единственная валюта, и все игроки, независимо от выбранных ими сторон, принимают все те же ставки за тем же столом.

И так еретическая мысль впервые проскальзывает в его сознание, словно тепло очага, веющее в приоткрытую дверь.

Дантин смотрит в изуродованное лицо Счетовода.

— Они убьют вас, — говорит он. — Ангелы Императора. Они убьют всех вас.

— Они могут это сделать, — отвечает Филемон, — но, как ты уже мог убедиться, есть вещи похуже, чем честная смерть. Так что еще посмотрим. В конечном итоге мы увидим все.

Проходит два стандартных дня, прежде чем с «Айамандара» поступает сигнал. Подозрительно долго для того, чтобы выработать план действий, даже для легиона, столь скованного ритуалами и верой в предзнаменования. Возможно, они советовались с кем-то, находящимся на большом расстоянии, однако, для того, чтобы отправить и принять сообщение с помощью астропатов, понадобилось бы больше времени, так что, скорее всего, они просто тщательно все обдумывали.

Большую часть этого времени Воркс проводит на мостике, стоя неподвижно и наблюдая за медленно кружащим вокруг них кораблем Несущих Слово. Команда мостика, знакомая с его привычками, не решается беспокоить магистра осад. Они хромают и суетятся вокруг него, словно он просто еще одна часть внутренней структуры космолета.

Лишь Маленькие Хозяева решаются навязать Ворксу свою компанию, нарушая его концентрацию. Каждый раз он нагибается, чтобы взять их на руки, и крошечные чудовища воркуют и хихикают, довольные его вниманием. Высовывая длинные черные языки, они зализывают старые раны его доспеха и проводят целые часы, неловко пытаясь срастить длинные трещины в гниющем керамите.

В конце концов, что-то высвечивается на панели, и Непреображенный служитель с красными кругами под пустыми глазницами неуклюже ищет декодирующий фильтр.

Задолго до того, как он преуспел в расшифровке, Воркс уже перевел руны, поступившие прямо на внутренние системы его доспеха. Какое-то время магистр осад размышляет над подтекстом послания, поскольку его авторы известны своим обыкновением вкладывать множество смысловых слоев даже в простейшие письма — и он экстраполирует все, что может.

Результаты можно счесть вполне удовлетворительными — ни чрезмерных оскорблений, ни чрезмерных угроз. Послание освежающе прагматичное. Возможно, думает он, с этого момента все так и будет.

Он шевелится. Маленький Хозяин, смещенный с насеста на плече Воркса, сползает по зубчатым пластинам его доспеха. Ховик уже вытаскивает свое тучное тело из-за сенсорных панелей внизу, чтобы оказаться на месте, когда поступит череда приказов.

— Вызвать Висельника, вызвать Повелителя Кардайн, — говорит Воркс, тяжело направляясь к трону. — Открыть канал связи с Ро Тве.

Обстановка на мостике любого военного корабля Гвардии Смерти — место довольно вялое. Здесь исполняют приказы, однако все движения медленные, затрудненные атрофией мышц и постепенным разжижением мозгов. Несмотря на все это, в конце концов команды находят свои посты, и «Милосердие» с треском и лязгом превращается в нечто чуть более оживленное. Люмены мигают, набирая рабочую мощность, и потрескавшиеся экраны пиктеров вспыхивают, вновь оживая.

Снаружи, в пустоте, на «Айамандаре» тоже загораются огни. Крошечные языки пламени вырываются из люменов и снова гаснут, а борта судна блестят в свете включившихся прожекторов. Огромные пустые каверны его главных двигателей пышут жаром от первой волны зажженного топлива, а затем с грохотом включаются.

— Мы в состоянии готовности, господин, — раздается в комме голос Ро Тве. — Розжиг в процессе. Топкам требуется некоторое время, чтобы...

— Ускорьтесь по мере сил, Культиватор, — отвечает Воркс. — Они ожидают, что мы будем ведущими.

Тут палуба мостика чуть вздрагивает — это Гарстаг шумно пробирается сквозь дверной проем. Драган не отстает. Он размахивает не покрытой доспехом когтистой рукой, и кажется, что смертоносные лезвия чуть удлинились со времен бойни на Найане.

— Есть ответ? — спрашивает повелитель Кардайн, относящийся к перспективе союза с еретиками столь же настороженно, как и все остальные.

— Они принимают наши условия, — отвечает Воркс. — Этот мир будет захвачен, а добыча поделена на равные части.

Гарстаг смеется.

— Они обнажат клинки намного раньше, чем это случится.

— О чем мне твердят все, кому не лень.

Судя по голосу Воркса, это его уже слегка утомило, и Гарстагу хватает ума не развивать тему.

— Доставьте ко мне Дрез-Уйла, — приказывает Воркс Ховик. — И капитана Дантина. Последний этап будет самым тяжелым, а я хочу показать, что мы отвечаем за свои слова и способны сдержать обещания.

Двигатели «Милосердия» уже работают, тромбы в его артериях рассасываются от мощных инъекций оскверненного прометия. Воздуходувы набирают обороты, контрольные огни выбрасывают кружащиеся сгустки грязно-рыжего пламени. Как и всегда, древняя конструкция кряхтит и трещит. Маленькие Хозяева морщатся и прижимают когтистые лапки к ушам. Им не нравится такая суматоха, и один из них решительно зарывается под командный трон, истошно царапая палубу коготками.

— Так что же он сказал? — спрашивает Драган, не в силах сдержать любопытство.

— Апостол? Что он согласен с тактическим раскладом. На какую-то секунду я почти поверил ему. Где Наум?

— Ловко скрывается. Ходят слухи, что он где-то под главной носовой палубой, и я отправил двадцать своих клинков, чтобы его найти.

— Ступай сам. Я хочу, чтобы он был в первой волне.

Драган настороженно кивает.

— Тогда много времени это не займет, — говорит он.

— О, совсем немного.

Воркс достает сердце из поясной сумки. Оно все еще влажное от крови и все еще бьется. Когда Воркс перекладывает его из руки в руку, оно вздрагивает, и скорость сокращений увеличивается.

— Оно знает. Откуда-то знает.

Воркс смотрит на Драгана, и что-то есть в его взгляде. Некое воодушевление, поднимающееся из застойных глубин.

— Ярость грядет, Висельник, — говорит он. — Ярость обрушится на еще один мир.

VI. ВРАТА РУШАТСЯ

Глава тринадцатая

Флот разделяется, по спирали уходя от центральной оси, рассыпается, словно гравий, ударившийся о камень.

Большая часть мчится к далекой Кадии, неся гибель этому ненавистному миру под сенью «Мстительный дух», — однако на глобальной схеме есть и другие цели. Другие миры в секторе Врат хорошо защищены и укреплены, а потому угрожают флангам наступления Абаддона. Несмотря на близость к Оку, границы Империума Человечества кипят жизнью. Каждый полупригодный для жизни астероид выскоблен начисто и застроен гипергородами и мегакрепостями, и Верховные лорды Терры под завязку набили каждую орудийную башню драгоценным персоналом.

Капитаны Разорителя знают уготованные им роли. Их варп-двигатели разгораются, все еще пышущие жаром машинариумы вновь набирают полную мощность. Эсминцы стрелами уносятся в эмпиреи, за ними следом движутся гигантские туши главных хищников. Демоны визжат и беснуются в созданном ими потоке, чувствуя, как деформируется вокруг них бездна реальности.

Их цели носят древние имена. Они известны каждому ребенку-рабу в Оке, их бормочет каждый жрец-культист над алтарем. Кадия. Немезида-Тессера. Белис-Корона. Скелус. Этот привычный перечень — литания ненависти, ее шепчут потрескавшиеся и кровоточащие губы уже десять тысячелетий. На эти миры налагают проклятия в бронзовых кафедральных соборах Сикаруса, подстегивая враждебность сонного имматериума и поднимая его обитателей из ступора. Они расположены близко друг к другу, по галактическим стандартам, скучившись в артритной клешне основных варп-маршрутов, и каждый из них цитадель и оружейная мастерская непревзойденной силы и стойкости.

Орбитальные станции щетинятся дальнобойной артиллерией, а вдоль транспортных путей между ними постоянно курсируют регулярные боевые флоты. Целые армии неустанно тренируются в просторных казармах, а с непрерывно работающих производственных линий с грохотом сходят все новые танки. Не считая системы Сол, нигде в Галактике нет такой концентрации оборонительных сил и сооружений, и все это постоянно нуждается в снабжении и дозаправке. Никто не допустит, чтобы их техника развалилась, а оружие заржавело. Их необходимо непрерывно подкармливать металлическими диковинками древнего Марса. Им нужны острые зубы.

Вот почему на первый план выходит Агрипинаа. Ближайший к Кадии великий мир-кузница. Источник превосходнейшего оружия, легионов титанов, тяжелой брони и дальнобойной артиллерии. Агрипинаа — это железный мир, не знающий сна, усеянный литейными цехами и залитый морями расплавленного металла. Ее небеса свинцово-серы, ее поверхность покрыта неприступными сооружениями. Ни ульи, ни жилые кварталы не изъязвляют ее древнюю поверхность, лишь мануфактории — километр за километром, шокирующие смертное воображение. Пламя, вырывающееся из труб, кровавыми кинжалами вонзается в небо, и темное железо жарко блестит под бегущими тучами. Багряные молнии трещат над покрытыми клобуками ряс головами прислужников, которые носятся от одной командной башни к другой в безостановочном, почти ритуальном движении. Манипулы скитариев печатают шаг по высоким насыпным дорогам, в то время как внизу, в шахтах, ямах и колодцах, стучат молотки, движутся поршни и вращаются колеса.

Агрипинаа стала такой задолго до возникновения самого Империума. Зиккураты были воздвигнуты в давно забытые времена эпохи Раздора, задолго до того, как Предатели заключили союзы, задолго до того, как появились сами Предатели, задолго до того, как первое основание Тронного зала было заложено под изрытой войнами корой Терры. На Агрипинаа есть тайные, затерянные под ржаво-красными песками хранилища, где истлевают бумажные чертежи времен рассвета человеческой расы. Некоторые из этих хранилищ не найти даже тем, кто и поныне обитает здесь, потому что пыль многих тысячелетий погребла их в забвении. На Агрипинаа есть целые заброшенные города — их сровняли с землей последующие годы бурного строительства, из них растащили все самое ценное, а потом оставили медленно гнить, сливаясь с веществом континентов, пока вверху над ними продолжалась неустанная, мерная работа.

У стандартного человека неделя ушла бы на то, чтобы спуститься с вершины самой высокой выхлопной трубы до дна самой глубокой шахты системы охлаждения, цепляясь за грузные завалы из столбов и балок и погружаясь в окутанные паром бездны. В любом случае неулучшенному смертному не удалось бы пережить это путешествие — Агрипинаа уже давным-давно токсична для людей, ее атмосфера превратилась в ядовитый газ, а водоемы наполнились кислотой. На Агрипинаа аугментация начинается прямо в родовых капсулах. Младенцев выплевывают клокочущие металлические матки, и головы новорожденных уже помечены клеймом, а кровь слита из сосудов. Каждый кусок их плоти проштампован, сформирован заново, подключен к разъемам и вновь помещен на свое законное место. Их легким придают способность дышать атмосферными ядами, их глазам — выдерживать вспышки горнов, их центры страха удаляют, а эндокринную систему приспосабливают к той полуавтоматической функции, которую требует от них родной мир: покорность, или агрессия, или выносливость.

Агрипинаа и прежде не раз противостояла бурям. В прошлые века сектор уже разоряли войны — то, что имперские летописцы называют двенадцатью Черными крестовыми походами. Каждый из них был губительнее предыдущего, после каждого требовалось больше напряженных усилий, чтобы восстановить разрушенное, чтобы подчинить непокорные элементы и очистить информационные системы. Но Агрипинаа всегда восстанавливалась. Всегда затягивала раны свежим скалобетоном. Всегда отстраивала новые, еще более гигантские мануфактории поверх обломков старых. Это было необходимо. Без Агрипинаа Кадия лишилась бы своей техники. Без Агрипинаа другие миры остались бы нагими и беззащитными. Именно эта планета давала им зубы. Именно поэтому она оказалась под прицелом.

Агрипинаа уже долгое время подвергалась атаке. На нее насылали чуму, которую переносили извергнутые Оком трупы. Орды шаркающих мертвецов забивали ее воздухоотводы и шестеренки ее механизмов. Техножрецы-изменники обрекали на вечное проклятие жалкие остатки своих душ, разрушая критические системы планеты и создавая помехи в связи. Треть огромных командных зиккуратов облеклась во тьму, а их внутренности кипели от междоусобных сражений. Дочерние миры Агрипинаа — ее склады и причалы — пылали в огне, отчаянно сражаясь с командами самоубийц-смертников и «проснувшимися» диверсантами.

И это только начало. Мимолетные укусы, размягчающие твердую оболочку, мягкая «ферментация» — все это можно было проделать с расстояния, не взламывая Врата и не отсылая настоящие боевые флоты, которые несли с собой истинный апокалипсис.

Но теперь флоты прибыли. Такова нынешняя реальность для Агрипинаа. Первые сирены звучат на границе системы, вызывая немедленный ответ дислоцированных здесь пустотных соединений. Штурмовые группы Космофлота спешат на перехват, поддерживаемые гигантскими тенями левиафанов Базиликон Астра. Ударные крейсера Космодесанта выныривают из-под неповоротливых туш этих колоссов, сверкая бортами, помеченными эмблемами дюжины различных орденов. Приходят в действие оборонительные суперплатформы, их купола разъезжаются, обнажая пушки «Нова» и планетарные дезинтеграторы. Целые манипулы скитариев приходят в боевую готовность, их позвоночные аугментации получают сигналы активации, их визоры загораются бутылочно-зеленым светом. В глубинах металлической утробы Агрипинаа сдвигаются врата, закрывающие пасти святилищ, и из потаенных саркофагов восстают божественные машины Легио Президиум Вортекс, и над пылающими железными равнинами эхом разносятся звуки боевых горнов.

И все же они понятия не имеют, что их ждет. Где-то в глубине этих безжалостных логических умов, лишенных боязни и эмоций, они должны видеть, что приближается к ним от опоясанных молниями границ Ока, и устрашиться. Пока их окулюсы с визгом пытаются сфокусироваться, они, должно быть, глядят в небеса, пытаясь осознать произошедшее и чувствуя холодную щекотку сомнения.

То, что они видят, беспрецедентно. Необъяснимо. Под это нельзя подвести логическое обоснование, потому что врата ада разлетелись вдребезги, его оковы пали, и месть проклятых ныне выплескивается в истинное пространство.

Это мгновение мимолетно. Все происходит так быстро. Пламя накатывается, как приливная волна, вопли демонов подобны звону раскалывающегося хрусталя, и вспышки множества двигателей расцвечивают небо, словно новые звезды. Их так много. Так невероятно много.

И вот — начинается.

«Милосердие» приближается на расстояние выстрела, сопровождаемое с обеих сторон скоростными боевыми катерами Пожирателей Миров и Повелителей Ночи. Пространство вокруг наполовину состоит из космической пустоты, наполовину — из сбившихся в кучи обломков орбитальных станций. Оплавившиеся куски металла то и дело врезаются во внешнюю обшивку судна и, бешено вращаясь, отлетают прочь, прежде чем сгинуть в новых волнах плазменного огня и турбинных выхлопов.

Все находится в постоянном движении, в круговерти переплетенных причин и следствий. Гигантские линкоры пересекают содрогающееся поле обзора, и каждый из них облеплен тучами звездолетов поменьше. Звенья катеров и пустотных истребителей мелькают среди вспышек лазерного огня. Под ними разворачивается горящая поверхность планеты, лениво покачиваясь, словно подвешенная к маятнику, и ее муки видны лишь урывками сквозь огненные султаны и облака дыма.

Воркс стоит на командном мостике. Он высчитывает, оценивает обстановку и время от времени отдает приказы, наблюдая, как цельное полотно сражения разворачивается на многочисленных экранах его пиктеров. Мониторы передних авгуров усеяны венчиками разрывов — огромные цветы бесшумно распускаются в пустоте, затем бледнеют и угасают, оставляя после себя тлеющие искры. Палубы дрожат от залпов огромных орудий, изрыгающих кислотные бомбы в носы приближающихся имперских кораблей.

Пушки «Милосердия» стары. Некоторые из них были запрещены еще в начале Великого крестового похода, в то время как другие постепенно уступали скверне нерожденных. Одни стреляли твердотельными снарядами, другие призрачно-зелеными лазерными лучами, но большинство зарядов отличалось большей изобретательностью — фосфексные и кислотные, растворяющие металл и пожирающие кость, портящие топливо и подвергающие гниению само ядро корабельных двигателей.

Корабль кренится набок, пораженный залпом торпед. Его шкура изрешечена и изорвана в клочья. Воркс отдает приказ об ответном огне, мягко подталкивая «Милосердие» к тому, что корабль и сам собирался сделать, и в пустоту, кувыркаясь, летит сокрушительный заряд емкостей с растворителем адамантия. Удары беззвучны, как и всё, происходящее в вакууме: облачка лимонно-желтых разрывов вспыхивают вдоль борта имперского эсминца типа «Кобра». Всего лишь несколько мгновений спустя коррозивные вещества приступают к работе, прогрызая слои брони и разрывая основной трубопровод генератора. Воркс уже направляет «Милосердие» на новую цель, когда внешняя оболочка «Кобры» теряет герметичность и регуляторы атмосферного давления выходят из строя. Имперский корабль разваливается на части, превращаясь в легкую добычу для роев космолетов, следующих за «Милосердием», — они убивают врагов на средней дальности.

Но Воркса интересуют куда более крупные ставки. Во всей этой кутерьме и бойне прячутся настоящие монстры, часовые, которых необходимо уничтожить, прежде чем начать высадку. Он видит, как «Льстец», корабль Пожирателей Миров, входит в тесное соприкосновение с «Божественными требованиями Трона», линкором типа «Возмездие», — но эта схватка титанов ему не по зубам. Он видит, как имперская эскадрилья ввязалась в бой с клином легких крейсеров типа «Убийство», и весь тот участок сражения превратился в сверкание ослепительных фейерверков. Здесь кипит тысяча персональных схваток, и все они сливаются в невероятное побоище, растянувшееся во все стороны над истерзанным горизонтом Агрипинаа — словно некая гигантская, мерцающая клешня, пытающаяся схватить мир-кузницу и вырвать его из бытия.

— Вон тот, — шепчет Воркс, выбирая одну точку на перегруженных сенсорных панелях, фосфорическое пятнышко среди россыпи других целей.

Ховик уже старается подвести их ближе. Ро Тве выкачивает чуть больше энергии из перегруженных плазменных батарей. Дрез-Уйл, прикованный к обросшему грязью трону-паноптикону, выкрикивает векторы атаки, и его сервиторы бормочут, передавая координаты на рабочие палубы.

Воркс одинок на своем высоком командном мостике. Остальные Несломленные готовятся к собственным поединкам — к жесткой серии абордажных вылазок или высадке на планету. Воркс знает, что Драган будет подстегивать орудийные расчеты и добьется от них чуть большей эффективности, после чего направится в торпедный ангар. И он полагает, что Гарстаг готовится к телепортации, но пока не нашел точку перехода, что несколько странно, — однако сейчас происходит столько всего, что Ворксу не до этого.

— Вон тот, — повторяет он, подтверждая цель, помечая ее, присваивая себе.

Это огромный транспортник, гигантское судно с легким вооружением — однако его крутые бока обшиты толстой броней, а обводы внушают уважение. Размерами оно превосходит «Милосердие», приближаясь к линкору, однако неторопливо и неуклюже, а также лишено крупнокалиберных орудий. Отряды фрегатов, все в красных цветах Механикус, несутся бок о бок с тяжеловесом, пока тот удаляется от орбитальных доков Агрипинаа и пробирается сквозь обломки, набирая необходимую для бегства скорость.

Для предводителей штурмовых групп это не основная цель. Корабль явно стремится сбежать с поля боя под охраной космолетов сопровождения. Он ищет спасения из сердца бури, пока орбитальная зона еще не захвачена.

Поэтому на него не обращают внимания — ведь тысячи настоящих бойцов врезаются прямо в ряды захватчиков, искря лэнс-излучателями и грохоча залпами бортовых батарей. Пока битва ревет над пылающим горизонтом мира-кузницы, уцелевшие орбитальные станции открывают порты и в унисон выпускают залпы, изрыгая волны бронебойных снарядов под вой отдачи мегатонных пушек. Все это невообразимо, математически сложно и разворачивается от края до края сражения во всех трех измерениях. Следует учитывать тысячи переменных. Тысячи куда более смертоносных переменных.

Однако именно этот корабль интригует Воркса. Он сражался с бездушными последователями Машинного бога множество раз и изучил их повадки. Они не спасаются бегством с миров-кузниц. И не отсылают ресурсы в космос про запас, в надежде на наступление лучших времен. В таком бою, как этот, когда их гордости и их индустрии грозит полное уничтожение, они используют все корабли до последнего, все пушки, всех угрюмых, лишенных человеческой плоти солдат. Даже если грузовое судно вооружено лишь горсткой лазпушек и доверху забито бесполезным грузом, его бы отправили прямиком в сердце битвы — хотя бы для того, чтобы отвлекать на себя вражеский огонь, пока более мощные боевые ковчеги Механикус наносили бы противникам настоящий урон.

Значит, что-то тут неправильно. Возможно, лихорадочная жажда крови слишком застилает разум Пожирателям Миров, и они не замечают очевидного. Возможно, варп-кузнецы Черного Легиона чересчур спешат высадиться на поверхность планеты и слепы в беспощадном рвении. Но Воркс не страдает подобной тактической слабостью. В нем нет подлинной ненависти к противнику — он вообще редко чувствует ненависть — и нет неистового желания продвинуться выше. Поэтому он может позволить себе такую роскошь, как тщательное изучение предмета, размышление; и способен понять, что тяжелому транспортнику Базиликон Астра тут не место.

— Сосредоточьте огонь на носовой части! — приказывает он, с удовлетворением замечая, как мягко «Милосердие» разворачивается для атаки и как уверенно поглощает непрерывно сыплющиеся на него со всех сторон лазерные залпы.

Броня космолета похожа на слой гниющего сала, принимающего в себя и растворяющего все удары и делающего корабль до абсурдности стойким.

«Милосердие» еще немного разгоняется, приближаясь к оптимальной скорости, и грохочет сквозь скученные в схватке звездолеты, пробиваясь в гуще меньших по габаритам кораблей. Его борта мерцают и вспыхивают от постоянной канонады орудий малой дальности, сбивающих посланные на перехват катера и торпеды. Кодад отлично справляется, окружая «Милосердие» аурой прицельной смертоносности. Эсминец Космофлота ненадолго берет их в прицел, отчего по экранам пиктеров бегут тревожные руны, — однако с ним в схватку почти сразу же ввязывается ударный крейсер Пожирателей Миров, несущийся на таран, и оба звездолета сцепляются в кровавом ближнем бою.

Транспортник продолжает бегство. Его эскорты замечают опасность и сжимают кольцо. На «Милосердие» сыплются удары — серьезные, способные пробить весь этот слой жира и нанести критические повреждения.

— Не обращайте внимания! — приказывает Воркс. — Сосредоточьте огонь, направьте основную энергию на лэнс-излучатели!

Становится все тяжелее. Они подвергаются жестокому обстрелу, и пустотные щиты трещат и прогибаются. Фрегаты набрасываются на большой корабль, словно рой разъяренных пчел, однако «Милосердие» лишь мчится вперед, на них, впитывая всю эту ярость, гася ее, притупляя и замедляя. Тело корабля содрогается, показывая, что энергия реакторов переброшена к носовой части, несясь по трубопроводам к генераторам лэнс-излучателей.

Транспортник по-прежнему мчится, не меняя курса, — огромная глыба ржаво-красного металла, меченная полустершимся символом Адептус Механикус на носовой броне. Воркс изучает цель — огромные бортовые пластины размером со шпили городов-ульев, гигантские кормовые турбины, изрыгающие струи ослепительно-алой плазмы в усеянный осколками вакуум, крошечные огоньки иллюминаторов на самой вершине командного мостика, расположенного на корме. Это грубая зверюга, угрюмая куча одинаковых компонентов, спроектированная без малейшей отсылки к чему-то живому или смертному. Творение тех, чей дух превратился в лед, и подобная конструкция не достойна жизни в этой полной чудес Галактике. Кодад дает команду открыть огонь, и первые лэнс-лучи вырываются из носовой батареи «Милосердия», опутанные искрящими лианами бледно-зеленой плазмы. Лучи настигают цель, ударяя в тупой нос транспортника, и волнами расплескиваются по пустотным щитам.

— Еще раз, — произносит Воркс, напрягаясь в ожидании новых ударов.

На происходящее реагируют другие корабли — Космофлота, Механикус, звездолеты легиона. Там, снаружи, раскручивается смерч безумия: корабли врезаются друг в друга, огненные залпы расчерчивают вакуум, разнося в клочки станции авгуров, крылья истребителей ныряют в любую щель, открывшуюся между ворочающимися колоссами, но, несмотря на все это, транспортник движется дальше, приближаясь к точке назначения.

Носовая броня гиганта начинает трескаться. Поначалу лишь тонкая черточка, огненная струйка, бегущая по длинному тупому носу судна, затем выброс газа и искривление металлических пластин. Воркс позволяет себе полуулыбку. Что-то было спрятано на этом судне, под неприметной броней, предназначенной для защиты титанов при транспортировке. Теперь оно предстает миру — с него сорваны покровы, и сжатые в кулак пальцы явлены до срока.

«Милосердие» стреляет снова — и снова попадает, на сей раз в сочленение между движущимися пластинами внешней брони. Жидкое пламя рвется в открывшиеся щели, разъедая более мягкие материалы внутри. Транспортник вздрагивает почти незаметно, однако ущерб нанесен — Воркс замечает, что гармония пустотных щитов нарушена, и авгуры отмечают яростный скачок энергии в силовом реакторе гиганта.

Корабли сопровождения несутся на сближение, направляя огневую мощь на «Милосердие». Они пытаются пробить его тяжелые щиты, чтобы получить доступ к гниющим внутренностям судна. Свирепый ураган торпед находит цель, врезаясь в подбрюшье корабля с правого борта, и люмены на несколько секунд отключаются. По грязным линзам пиктеров бегут отчеты о нанесенных повреждениях, полускрытые коркой въевшейся грязи. Маленький Хозяин кричит в ужасе и карабкается на столб, перебирая лапками, после чего забивается в угол между потолочными балками.

— Держать курс, — негромко произносит Воркс и наблюдает, наблюдает.

Их цель появляется в поле зрения, пожирая пространство на передних экранах и окрашивая вакуум в тусклокрасный цвет.

— Все орудия — залп по готовности!

Команда просачивается вниз по длинной цепочке, сквозь вокс-каналы и ряды бормочущих сервиторов, и все взрывается: лэнс-излучатели хлещут огнем, макропушки изрыгают яд, утробно ухают фосфексные пусковые установки. «Милосердие» на миг исчезает в облаке собственного выхлопа — вспухающей приливной волне едкого ужаса, которая проносится сквозь разделяющие корабли расстояние и мощно ударяет в мерцающий корпус транспортника.

Облако взрыва ослепительно — сверхновая выплеснувшейся в вакуум энергии. Она сияет, опаляет жаром и схлопывается сама в себя. Ударная волна разметывает в стороны кувыркающиеся фрегаты. Шлюзовые двери транспортника срывает с петель и, спустя застывший миг тишины, уносит в кипящий энергетический котел. Весь корпус корабля содрогается, сбитый с курса, и кроваво-красные турбины ревут во всю мощь, компенсируя силу удара.

А затем всем впервые открывается то, что пряталось на судне. Носовые пластины брони сорваны начисто, обнажая огромную полость внутри — очищенную от груза, укрепленную шпангоутами и дополнительными стяжками. Из всего этого металлического кокона торчит ствол одного-единственного орудия — ржаво-красная труба ужасающей длины, утыканная барельефами, черепами и прочей унылой символикой адептов Машинного бога. Внутреннее пространство транспортника ярко-красное, кровавое, как и остальные его части, но теперь оно пылает, словно сердце кузнечного горна.

Воркс сразу же узнает то, что было сокрыто внутри, и на какой-то миг его циничные старые потроха пронзает дрожь восторга. Это редкость, нечто бесконечно ценное для врага — то, что следовало прятать, пока сражение разгоралось, чтобы использовать для единственного и смертоносного удара. Возможно, этот удар предназначался самому Коссалаксу, номинальному командующему разношерстной армадой, который руководил битвой с борта адского корабля «Завоеватель», находящегося сейчас в самом центре яростной схватки.

Орудие готовится к выстрелу — и теперь, когда его застали врасплох, собирается исторгнуть заряд, зреющий в его внутренностях. Кольца и завитки молний пляшут вокруг его гигантского дула и змеятся вниз по стволу. Вакуум, уже измученный миллионами лазерных выстрелов, начинает закипать — зрительное искажение, мерцающее над зияющим дулом пушки.

— Займите позицию перед ним! — приказывает Воркс.

Он уже давно командует этим кораблем, и его авторитет на мостике абсолютен. Но, даже несмотря на это, Ховик поднимает на него взгляд — всего на секунду. Сейчас она настолько сгорбилась, что кажется согнутой вдвое. Похоже, ей осталось всего ничего до конца или, возможно, до трансформации в нечто более совершенное. Кто знает? В любом случае она обеспокоена, и не без веской причины.

— Перед... орудием, господин? — спрашивает она.

Воркс с теплотой глядит на нее.

— Так близко, как только осмеливаешься, — отвечает он. — Можешь поцарапать на нем краску.

Они не подчиняются приказу мгновенно. Они видят опасность, чудовищную опасность, и не совсем готовы к такому, несмотря на все прошлые благодеяния божества и тактический опыт командира.

Однако это всего лишь колебание — минутная слабость, ведь они хорошая команда, в которую Воркс вложил свое давнее благорасположение и выверенную мудрость.

— Как прикажешь, господин, — говорит Ховик.

Она бросает «Милосердие» наперехват, и в ее серых глазах нет страха.

Глава четырнадцатая

Ро Тве спотыкается, потому что палуба сильно раскачивается и вдобавок ноги женщины искривлены и покрыты язвами. Смерть уже давно похлопывает ее по плечу. Она не слишком-то озабочена близящимся и все более тяжелым концом существования, ведь у нее всегда полно служебных обязанностей, которые держат ее на ходу, — и вот они-то заботят Ро Тве.

Она родилась на этом корабле. И другая жизнь ей незнакома — лишь его промозглые коридоры и липкие от грязи палубы. Ее глаза молочно-белые, а кожа смахивает на полупрозрачный пергамент. Она идеально приспособлена к темноте, к чуть повышенной силе тяжести, к жаре и влажности. Ро Тве протягивает руку и хватается за трубу, чтобы восстановить равновесие. Она знает здесь каждую заклепку и каждый рычаг и уверенно обходит препятствия.

Сейчас это в основном инстинктивное. Невозможно запомнить внутреннее устройство «Милосердия» обычным способом, потому что корабль постоянно меняется. Люки смещаются, передвигаются компоненты машинариума. Некоторые секции сильно зарастают органикой, потея и пульсируя в темноте, тогда как в остальных разносится обычный механический лязг. Каждый раз, когда Ро Тве сдвигает кусок внутренней обшивки, она понятия не имеет, чего ожидать: там может обнаружиться гнездо червей, копошащихся между клапанов, или пара легких, дрожащих от натуги и вдыхающих машинное масло, или просто голый металл, пощелкивающий, как и полагается.

Вот почему она Культиватор — хранитель как всего живого на корабле, так и бездушной материи. Однажды, в отдаленном будущем, весь корабль превратится в единый аморфный организм. Она помогает воплотить это в жизнь, взрастить и вынянчить. Это тяжелый труд, беспощадный и изматывающий, но дающий ей определенный повод для гордости. У Ро Тве есть сыновья и дочери, подрастающие на нижних палубах и уже способные разобраться с золотниковым клапаном и профильтровать сточные колодцы с топливом. Если они переживут мутации и болезни, то один из них вполне может когда-нибудь стать новым Культиватором. А если божество благословит их плодородием, в грядущие века кто-нибудь из их потомства сможет застать тот священный и долгожданный день, когда «Милосердие» впервые заговорит — не шипением пара или скрежетом металла, а настоящим голосом, произносящим настоящие слова.

Ро Тве снова трогается с места. В одной ее руке сварочный аппарат, другая скользит по липкой от жира стене. Свора сервиторов-носильщиков грохочет за ней, и их грузные тела царапают сетчатую крышу узких переходов. Тусклые люмены мерцают и вспыхивают во мраке, являя взору спекшуюся сажу и свернувшуюся пену сточных жидкостей.

Воркс многого от нее требует, но так было всегда. Плазменные двигатели разогрелись до опасной температуры, их гигантские отсеки содрогаются, затянутые дымкой из предварительных камер сгорания. Она уже видела, как лопаются трубопроводы, заполняя целые нижние уровни ядовитым газом. Теперь это основной изоляционный отсек, ганглий насосов и клапанов, переключающий энергию с варп-двигателей на плазменные турбины. Что-то сломалось в центральной башне, и Ро Тве спешит перекрыть поврежденный участок. Ей приходится проделать долгий путь от центра управления машинариума, вниз, под рядами больших плазменных трубопроводов — труб диаметром в дом, которые спускаются на пятьсот метров под армированные плиты палубы. Она слышит, как содержимое забившегося участка бурлит и клокочет, готовое вырваться наружу и утопить их всех в приливной волне смертоносной и едкой жижи.

«Чему бывать, того не миновать», — думает Ро Тве и напевает себе под нос развеселую молитву божеству, пробираясь вниз по сужающемуся капиллярному протоку.

В этот момент она и замечает какую-то фигуру далеко внизу, полускрытую за ширмой из металлических навесных мостиков и перекрещивающихся опор. Воздух здесь, внизу, гуще — он превратился в прорезанное лучами света тошнотворно-зеленое болото, так что гигантские компоненты механизмов вокруг них выделяются черными силуэтами на фоне кипящей бездны.

Это мостик, опасно подвешенный между округлыми контурами больших дополнительных труб. Что-то движется по нему, полускрытое клубами смога. Конечно же, Несломленный — он слишком огромен, чтобы оказаться кем-то еще. Может, даже крупнее — один из Кардайн, чья масса дополнительно увеличена громоздким доспехом. Ро Тве на секунду пригибается. Она не уверена, как поступить. Сервиторы позади нее с лязгом останавливаются. Несломленный, несомненно, должен заметить ее, но, может, весь этот шум от моторов перекроет звук. Или, возможно, он преследует какую-то собственную цель, демонстрируя ту сосредоточенную решимость, которая им так свойственна, и игнорируя любой посторонний, не представляющий опасности предмет.

Туман на мгновение рассеивается, разорванный в клочья мощной отрыжкой медного клапана, и Ро Тве видит чуть яснее. Да, это господин Гарстаг, направляющийся туда, где основания варп-двигателей прочно прикреплены к нижней части машинариума. Интересно, думает она, какого черта ему там нужно. Что могло привести его сюда в то время, когда наверху кипит бой?

Но затем зловонная завеса, поднятая снизу могучими воздушными течениями, вновь затягивает все. Сверху доносится первый по-настоящему громкий лязг из внутренностей башни изолятора. Звучит это так, словно какая-то из ключевых деталей раскрутилась и грохочет в своем гнезде, то и дело грозя отвалиться.

Ро Тве снова бросает взгляд вниз, но ничего не видит. Гарстаг исчез. А может, его и вовсе там не было — «Милосердие» время от времени насылает фантомы, особенно когда ты удручен или озабочен.

Поэтому Культиватор продолжает путь, отдуваясь и истекая потом. Сервиторы следуют за ней по пятам. Надо запомнить, что следует сообщить об этом господину Ворксу, когда время позволит. Однако, пока корабль в бою, есть множество неотложных дел. Так много дел.

Ховик делает то, что ей приказали. И это впечатляет, учитывая, что для нее подобный маневр должен выглядеть как самоубийство.

«Милосердие» неуклюже ворочается, пытаясь удержать скорость. Один из десятков фрегатов ухитрился нанести ощутимую рану, которая опалила плазменные двигатели и лишает корабль нужного ускорения. Другой противник выпустил серию торпед, угодивших в корабль чуть впереди командного мостика, и вырубил один из основных комплексов сканирования. Это оказало странный эффект на мостик — словно окулюс закрыли мутными фильтрами.

Однако врагам сейчас их не остановить. «Милосердие» слишком близко к цели, слишком массивно и накопило слишком много инерционного момента. Изувеченный транспортник пытается убраться из зоны обстрела, но его двигатели не предназначены для быстрой реакции, необходимой для боя. Где-то на этом корабле, думает Воркс, начинается паника.

Нос «Милосердия» проскальзывает мимо закипающего колодца орудийного дула. Тень корабля Повелителей Тишины падает на все еще потрескивающие металлические пластины, затемняющие и без того темно-красный корпус транспортника. Расстояние между ними теперь опасно — всего несколько сотен метров, в масштабах космоса почти ничто. Осколки плазменных молний прыгают сквозь пустоту, ненадолго соединяя двоих колоссов, прежде чем угаснуть в небытии.

Воркс снова чувствует слабую дрожь возбуждения, легкую нервную чесотку. Он подставил корабль под удар, поместив его между пушкой и ее целью. Это акт самопожертвования, который должен заставить техножрецов выстрелить сейчас и выпустить на волю то, что они прячут под этими многочисленными слоями уродства.

Теперь «Милосердие» полностью перекрывает зону поражения, вклинившись между дулом орудия и остальной частью битвы. Воркс чувствует растущее на мостике напряжение: сжатые зубы, опасливые взгляды, которые члены команды бросают на него снизу. В любую секунду они ожидают услышать взрывы, увидеть огонь, несущийся на них с нижних палуб, ощутить холодные объятия вакуума. Всего на мгновение Воркс позволяет себе представить то же самое. Он воображает, как внизу раздается взрыв, как атмосфера со свистом покидает корабль — и эта картина доставляет ему истинное удовольствие.

Однако медлить и дальше — это уже излишество. Жрецы на этом транспортнике совсем не горят желанием выстрелить. Воркс достаточно стар и умудрен, чтобы опознать модель их драгоценного орудия. Это пушка класса «Нова», однако она значительно крупнее схожих орудий, и с ней могут сравниться разве что самые разрушительные орудия, установленные на линкорах. Такие пушки предназначены для огня максимальной дальности, и управляющие ею артиллеристы не стали бы стрелять с такого расстояния, будь у них выбор. Однако это простое умозаключение вряд ли помогло бы экипажу «Милосердия» выжить, не будь тут чего-то другого. Смелый капитан техножрецов рискнул бы ради того, чтобы расчистить поле обстрела, даже если бы гибель «Милосердия» нанесла бы некоторый ущерб его собственному кораблю.

Однако Ворксу знакомы все имперские орудия планетарной мощности. Он провел целые столетия, каталогизируя их и внося перекрестные ссылки. Он знает разницу между снарядами, произведенными на Люцие и на Марсе. Более того, видит различия между снарядом, произведенным на макрофабриках Люция в северном полушарии и тем, что произведен на чуть менее функциональных стандартизованных кузницах южного полушария. Он часто обнаруживал полезность таких знаний, несмотря на насмешки, которые подобная въедливость вызывает у людей помладше, — и сейчас ситуация в точности соответствовала.

Судя по чеканке на дуле и по размерам орудия, оно стреляет снарядами типа «Разлом». При попадании в цель они ненадолго открывают брешь, ведущую в варп, и отправляют все, что попадает в зону поражения, прямиком в имматериум. Это устрашающее оружие, способное прокусить бронированную шкуру самых грозных боевых судов, и для выстрела ему необходимы гигантские запасы энергии.

Однако у него есть и недостатки. Сфера взрыва огромна. «Милосердие» сейчас настолько близко, что, если пушка выстрелит, оба корабля будут втянуты в образовавшуюся воронку и взаимно уничтожат друг друга. Таким образом, настоящая цель транспортника никогда не будет поражена, и частью какого бы плана он ни был, ничего из этого не осуществится. Механикусам это точно придется не по душе. Прямо сейчас, как отлично известно Ворксу, они привлекли все встроенные в их операционные системы алгоритмы, пытаясь вытащить орудие из этой заварушки, не потеряв его.

Долго это не продлится. Очень скоро — возможно, именно в эту секунду — они осознают, что выхода нет и что им действительно придется стрелять. Приказ пронесется по командным синапсам транспортника, отправив в небытие оба судна.

Поэтому Воркс действует. Это минутное колебание, порожденное самым большим и самым простительным недостатком техножрецов — гордостью за их творения, — оказалось вполне достаточным, чтобы позволить ему занять нужную позицию.

— Сброс отходов, из всех труб, полная мощность! — приказывает он, отправляя комм-сообщение одновременно всем командным узлам первого приоритета и понимая, что самые сообразительные из его секционных командиров уже раскусили его задумку и начали приводить ее в жизнь.

И действительно. Люки откидываются, трубы работают на пределе, противовзрывные двери со скрипом ползут в стороны. В брюхе «Милосердия» открываются тысячи отверстий, и зеленоватое мерцание пустотных щитов пропадает.

Внутренности корабля распахиваются. Наружу выплескивается вязкая, черная, липкая и пенящаяся масса — концентрированные стоки всей прокисшей, чудовищной мерзости из самых глубин пропитанных химикатами кишок боевого судна. Это разжижившиеся кости задушенных нерожденных, экскрет апотекарионов, отходы лабораторий по производству биооружия, смывы с переполненных экспериментальных столов Слерта. Целые десятилетия это варилось в резервуарах, защищенных полем Геллера, ферментировалось, сворачивалось и плодилось под тепловыми лампами. В этом чудовищном супе зарождались новые сущности — цепочки пожирающих металл молекул, бешено сношающихся с растворяющими плоть бактериями. Вся эта дьявольская жижа насквозь пропитана демоническими энергиями, окутана защитной пленкой варпа и теперь слипается в сферы, отторгающие истинное пространство. Когда она вырывается наружу, словно струя рвоты, то не высыхает в ледяной пустоте и не взрывается, — нет, она лишь мчится сильнее, несется бурными потоками в поисках твердой поверхности, в которую можно вцепиться.

Удар чудовищен — тонны и тонны мерзости обрушиваются на транспортник ревущим, бурлящим каскадом, комками протискиваясь в потрескивающие челюсти орудия и затопляя все то, что ниже, удушая, сметая с пути и пенясь, словно приливная волна. Она играючи сносит ослабленные пустотные щиты транспортника. На каждом открытом участке брони расцветают катаракты. Молнии гаснут, огонь гаснет, все тонет под этим величественным и тошнотворным потоком погибели.

Облегчившееся «Милосердие» продолжает путь, неспешно и гордо, в то время как транспортник позади разваливается на части — его структуры теперь буквально пожирают заживо. По мере того как отрава прожигает силовые кабели, внутри, в самой его глубине, расцветают взрывы. Он сходит с траектории. Его изъеденный кислотой нос ныряет обратно, к гравитационному колодцу Агрипинаа, а из-под брюха вырываются гигантские струи пламени. Пушка «Нова» превратилась в полуоплавленную колоду пораженного вирусом железа, погребенную под потоками нечистот и сминающуюся, как бумага в кулаке. Токсичный сброс продолжает пожирать все на своем пути, шипя, разъедая и расплавляя, и по еще нетронутому металлу бегут новые цепочки взрывов.

Воркс наблюдает за смертью транспортника сквозь задние иллюминаторы. В гибели орудия, отмечает он, есть приятная сердцу ирония — биология наносит ответный удар механике. К этому уроку противники могли бы прислушаться, обладай они чуть более живым воображением.

— Чудесно, — выдыхает Воркс, глядя на все ускоряющийся распад.

К сожалению, это удовольствие оказывается недолгим. Такой эффектный ход не остается без внимания, и основные игроки уже начинают разворачиваться. «Милосердие», может, и не самое импозантное судно из присутствующих здесь — всего лишь угрюмая серо-зеленая туша посреди флота блистательных павлинов, — но теперь им известно, на что оно способно.

— Пустотные щиты обратно на полную мощность! — приказывает Воркс, возвращаясь к трону. — Увеличьте скорость! Опуститесь на два румба для входа в атмосферу!

Он уже снова размышляет и прикидывает, изучая сложную сеть угроз и мер противодействия им. Он видит, как эскорт транспортника собирается для еще одной атаки, и их объединенный удар может быть очень серьезным. Он видит, как в созвездиях более крупных звездолетов появляются новые комбинации. Ударные крейсера Кровавых Ангелов с непревзойденным навигационным мастерством разрезают порядки Коссалакса. Чаша весов все еще на стороне армады Разорителя, и вполне вероятно, что скоро начнется высадка, но все еще не предопределено.

На «Милосердие» сыплются удары. Фокус с токсичным сбросом уже не повторить, потому что кишки судна опустели, так что следующая схватка будет уже более традиционной — стандартная перестрелка дальнобойных орудий, потом высадка абордажных команд, взмах клинка и вспышка болтера во мраке. Это, несомненно, порадует Драгана.

Ро Тве отлично справляется. Они выбираются из облака обломков, осторожно нащупывая тропу. Кодад эффективно задействует бортовые батареи. Теперь все зависит от решимости и выбора правильной цели.

Воркс замечает корабль, быстро несущийся им навстречу, чтобы напасть сверху — искусно пилотируемый, изящный и тупоносый. Его борта окрашены в темно-серый, практически черный цвет и украшены серебром. Он только что и сам покончил с добычей: в струях его хвостовых выхлопов болтаются остатки фрегата Тысячи Сынов.

Он движется наперехват. Его борта пылают, хотя и не от попаданий снарядов — он выпустил абордажные капсулы, а его батареи готовятся к залпу.

Какой-то миг Воркс не может вспомнить, кому принадлежат эти цвета. Адептус Астартес, без сомнений, однако имена и цифры не приходят на ум.

Затем все встает по местам.

— Железные Тени! — со вкусом произносит он. — Разворачивайтесь. Вот наша цель!

VII. КАСТЕЛЯНЫ

Глава пятнадцатая

Когда-то небеса здесь были серо-стальными, изорванными ветрами с Келдарского моря и затянутыми слоями туч. Холодные проливные дожди секли косыми струями темные скалы предательского побережья. Птицы, подхваченные вихрем, бешено носились в воздухе. Мужчины и женщины глядели вверх и, видя ярость стихий, тихо радовались.

— Это свирепый мир, — говорили они. — Тем лучше, потому что выживут лишь сильнейшие.

Теперь здесь нет бурь. Серый цвет неба исчез, сменившись темно-красным, режущим взгляд и заставляющим сердце биться слишком часто. Птицы уже не летают, а, скорчившись, прячутся в высотных гнездах. Волны гулко бьются о берег, но нет брызг. Все замедлилось, и вяло ворочается во мраке, блестя, словно прогорклое масло.

Ксаидиас больше не глядит на берег в поисках вдохновения. Долгие годы он медитировал высоко над выходящими на берег Делосскими вратами, ощущая на лице уколы ледяного ветра. Наблюдая за бурей в физическом мире, он размышлял о бурях метафизических. Никто не решался потревожить его в эти минуты, даже боевые братья. Всего лишь на несколько минут, прямо перед рассветом, он оставался наедине со стихиями. И когда вставало первое из солнц этого мира, зажигая серебряную полосу над изломанным горизонтом и заставляя верхушки волн блестеть, словно острия копий, он закрывал глаза.

— Как в Ультрамаре, так и по всей Галактике, — говорил он, повторяя последние слова, которые, по слухам, сказал сам примарх первому магистру ордена, перед тем как покинуть далекий Макрагг.

Это всегда было слишком амбициозной целью, здесь, в такой дали от средоточия власти. Точная причина исхода была давно утеряна в превратностях времени и судьбы, однако его цель никогда не ставилась под сомнение. Почти десять тысячелетий службы, непрерывной, упрямой, у самой границы реального мира. Конечно, здесь, почти что на окраине Ока, никогда не воссоздать Ультрамар, однако часть его исконной решимости сохранилась. Развивались и брались под охрану миры, население приводилось к порядку. В субсектор Сабатин пришла законность. И этот порядок, хранимый и пестуемый, укоренился глубоко.

Но теперь Ксаидиас видит лишь конец этой долгой истории. В свои темнейшие мгновения он думает о перечне магистров ордена, выгравированном в базальте Зала Славы и поблескивающем в свете восковых свечей. Он думает и о собственном имени — Саймар Ксаидиас, последний в этой цепочке. Думает о мастерах, вырезавших эти имена, одно за другим, разделенные веками, но связанные единой нитью истории.

Упорство по большей части сохранилось. Он строит планы, он распоряжается. Он заботится о том, что все вокруг него работает как надо и что стены все еще охраняются. Он не позволяет сомнениям проникнуть в свой тренированный разум, и уж точно не допускает туда отчаяние. Он остается, как и всегда, активным и деятельным.

Но у его имени не будет преемников. Оно там, почти у самого основания единой базальтовой плиты, и снизу еще есть пустое место. Это пустое место — словно плевок в лицо. Если бы Ксаидиас позволил, оно бы его преследовало.

Он быстро шагает по коридору, ведущему от Гайгесовых врат к внутренней части твердыни. До рассвета еще час, и сквозь узкие окна сочится лишь слабый красноватый свет. Царит пронзительный холод, хотя броня Ксаидиаса в основном защищает хозяина от его укусов. Он носит доспехи, без всякого перерыва, уже несколько месяцев. И все оставшиеся воины гарнизона, согласно его приказу, поступают так же.

Ксаидиас устал до крайности. Его руки, закованные в тяжелые перчатки, бессильно висят. Оставаться на ногах, бодрствовать и поддерживать себя в состоянии боевой готовности — теперь все это превратилось в тяжелые испытания. Возможно, отчасти это связано с потерей Астрономикона. Похоже, они никогда по-настоящему не понимали, как глубока связь с маяком — невидимым для всех, кроме псайкеров и Навис Нобилите, и все же ощутимым. Его исчезновение не просто подкосило навигацию и нарушило пути снабжения. Нет, исчезло нечто существенное и неуловимое, великая связь с Тронным миром, в которой они все, включая даже космодесантников, так нуждались.

Он должен верить, в отсутствие всяких доказательств, что Терра еще не пала. Он должен верить, что где-то собирают силы для ответного удара.

Ксаидиас доходит до конца коридора, где видны открытые двери. Два стражника низко кланяются при его приближении — слуги ордена в серой пластинчатой броне и синих камзолах. Они создают довольно убедительное впечатление сосредоточенности и боеготовности, а их доспехи в приличном состоянии, но Ксаидиас замечает в их глазах усталость.

Он задерживается, прежде чем переступить порог, и оглядывает их обоих.

— Девятнадцатая рота, — говорит он, замечая знаки различия на их нагрудниках и кивая. — Вернулись с внешней линии обороны Орвиана. Вы хорошо справились. Хорошо сражались.

Они бормочут благодарности.

— Император защищает, — произносит Ксаидиас.

— Наша вера вечна, — отвечают оба, делая знак аквилы.

Затем он продолжает путь. Ему бы хотелось провести с ними больше времени, услышать их собственный рассказ о том, что они видели, произнести настоящие слова ободрения, а не пустые банальности, но осталось так мало времени и так много других, также нуждающихся в его внимании. Отделения Преторианцев хорошо обучены и хорошо оснащены. И он должен верить, что то, чему он посвятил века работы, сделало его людей сильными.

Он входит в круглый зал с окнами-щелями, расположенными через равные промежутки. На куполообразной крыше зала фреска с изображением встречи Императора и примарха на Макрагге. От пола и до самой верхушки купола змеится длинная щель, которую так и не заделали со времен обстрела трехнедельной давности. Пол здесь из темного полированного мрамора, и по периметру зала у стен возвышаются постаменты с разнообразными боевыми реликвиями, видимыми сквозь мерцание силового поля: шлем, гладий, изорванные остатки древнего боевого штандарта.

Атрамо в темно-синей броне библиария уже здесь. Он самый высокий и крепкий из собравшихся, не считая самого Ксаидиаса. Напротив него Мемнон, капитан Четвертой роты и самый старший по званию из выживших офицеров. Следующим в этом полукруге стоит Тадакар, кастелян-командующий Преторианцев, и за ним укрытая капюшоном плаща Диамада, повелительница астропатов. Капеллан Мемнона, Кандред, только что вернулся из сражения на Охранном хребте, и его доспехи измазаны грязно-красным. Действующий командир флота, Лэндион, завершает этот импровизированный оперативный штаб, и он тут самый жалкий — ведь у него фактически не осталось флота, только пара полуразбитых мониторов, пришвартованных высоко над шпилями монастыря, и то, что осталось от атмосферной авиации ордена.

— Братья мои, — произносит Ксаидиас, отвешивая небрежный поклон космодесантникам, а потом быстро поприветствовав двух смертных. — И попрошу вас, госпожа, о том же, о чем прошу с каждым рассветом.

Диамада сухо улыбается, и ее безглазое лицо кажется обтянутой кожей маской под тяжелым капюшоном.

— И я вынуждена дать вам тот же ответ, мой господин. Ничего, кроме криков.

Атрамо согласно ворчит. Он был угрюмым типом еще до того, как все это началось.

— Я начинаю думать, что это не кратковременный эффект. Я начинаю думать, что отныне все так и будет.

Перемены ударили по нему сильнее, чем по прочим. Поприще библиария всегда было изматывающим — испытанием для разума и для души, не меньшим, чем для тела, — но сейчас все стало воистину мучительным. Ксаидиас посреди ночи не раз слышал крики боли из кельи Атрамо и был вынужден запретить ему любые попытки заглянуть за завесу, кроме тех, что потребуются в бою. Как и говорит Диамада, «ничего, кроме криков».

«Правила нарушены, — сказал ему Атрамо еще несколько месяцев назад, когда все изменилось. — Все, чему я учился, все, что постиг, все утрачено».

Это довольно быстро стало очевидно всем. Больше нельзя игнорировать присутствие демонов, потому что они появляются на каждой улице и над каждым собором, полупрозрачные и борющиеся за воплощение. И если им это удается, они вырываются из складок земли и воздуха и убивают все живое.

— Что ж, если теперь так навсегда, то мы приспособимся, — резко бросает Мемнон.

Эти двое скрипят, соприкасаясь друг с другом, словно плохо прилаженные шестеренки в машине. Ксаидиас инстинктивно сочувствует капитану. Заниматься домыслами бесполезно и надо наилучшим образом распорядиться тем, что у них есть, — однако в то же время магистр остро чувствует его слабость. Орден уже долгое время терпит удар за ударом. Поначалу несчастье у Боросских врат, катастрофа, уничтожившая почти пять рот, половину всего состава капитула. Сам он там не присутствовал, а по традиции уступил тактическое командование напарнику, магистру ордена Титу Валенсу. Валенс погиб в этой мясорубке, и его заменил номинальный преемник, Ридиан Артеманис.

Когда прозвучал призыв защищать Кадию, ответить должен был Артеманис. Таков обычай Белых Консулов — один магистр ордена отвечает за войны, второй хранит стены крепости. У подобного двойного командования было много преимуществ, и оно помогло быстро оправиться после Бороса. В результате орден смог выставить десять рот для великого сбора у Кадии, хотя и с разной степенью боеготовности. К тому же самая немногочисленная, Четвертая, оставила большую часть состава на Сабатине, как основу оборонительных сил планеты.

Ксаидиас был близок к тому, чтобы наплевать на традиции и потребовать для себя командования силами, отправляющимися на Кадию. Артеманис был, несомненно, младше него, несмотря на формальное равенство в звании, и, конечно же, не стал бы оспаривать прямой приказ. Жгучий стыд Боросской катастрофы много лет преследовал Ксаидиаса, и, поведя орден в куда более великое сражение, он искупил бы прошлые неудачи.

Но в конечном счете власть закона восторжествовала. Закон был центральной осью всего, что они построили на Сабатине, и буква его, и дух. Отрицать это сейчас, когда все с такой устрашающей скоростью скатывалось в забвение, значило отречься от самых основ. Поэтому он остался. Он наблюдал за тем, как почти все силы ордена отправились в космос. Он видел старт флота, видел, как их двигатели горят бело-голубым огнем на пути к точкам Мандевилля. Никто не сомневался, что ситуация на Кадии была критической, так что в великом монастыре Сабатина остался минимально допустимый гарнизон — восемьдесят боевых братьев, тридцать из которых были спешно посвященными послушниками, а двенадцать — выздоравливающими, приходившими в себя после почти смертельных ранений в других битвах. И два дредноута «Кастраферрум», брат Арган и брат Иеремия. Три полка сабатинских преторианцев, в общей сложности чуть менее семи тысяч бойцов — лишь пятая часть того, что отправили с флотом на Кадию. Плюс служители, милиция и городское ополчение, плюс символическая орбитальная защита. Они пошли на величайший риск. В другие времена никто бы не решился на подобную почти тотальную переброску войск, но все знали цену падения Кадии. Самой священной обязанностью Белых Консулов, как одного из орденов Астартес Презес, было следить за тем, чтобы Око Ужаса всегда охранялось.

Самой священной обязанностью. Ксаидиас чувствует упрек в этих трех словах, и они давят на него сейчас почти физически. В прошлом его орден охранял целое королевство отдаленных друг от друга миров, отправляя защитников для наблюдения и управления. А теперь они не могут справиться даже с собственной ослабевшей цитаделью.

— Прошу отчитаться, кастелян-командующий, — говорит он.

Тадакар откашливается.

— Организованное отступление от Калдамы и Бастиона Тора продолжается согласно графику. Потери в ожидаемых пределах, а гарнизон Хардада эвакуировался почти без потерь. Последние стражи Орвиана вне зоны доступа — Пятнадцатую бронетанковую считаем потерянной. Никаких сообщений к югу от сорок пятой параллели, все тамошние зоны также считаем захваченными. Приемлемый уровень контроля сохраняется в Трех Городах, хотя учащаются сообщения о прорывах. На всех основных воротах выставлены комиссары, как приказано.

Мрачные сводки. Сабатин — административный центр, плотно застроенный мир с отдельными разбросанными вдали от городов поселками. Многие тысячелетия он был настолько мирным и организованным, насколько вообще может быть имперский мир, — однако внезапный всплеск культистской активности, вызванный психологическим шоком после падения Астрономикона, оказалось невозможно сдержать. Когда-то для этих людей демоны были лишь смутными слухами, с которыми успешно справлялись священники и Инквизиция. А теперь любой мог видеть кровавые прыжки инфернальных тварей от шпиля к шпилю, мог слышать их смех во время бойни — и это изменило настроение всех жителей планеты.

«Правила нарушены».

— Насколько я могу судить, время пришло, — произносит Ксаидиас. — Мы отвечаем за этот мир, но теперь, когда больше не можем его контролировать, должны защитить своих. Эта крепость слишком уязвима.

Атрамо кивает, однако у Кандреда есть возражения.

— Мы можем удерживать Три Города, — настойчиво говорит он. — Там Имперское кредо уважают сильнее всего. Трех отделений достаточно, чтобы не отлетела крышка этого котла.

— Всего-то трех отделений, — с насмешкой отвечает Ксаидиас. — И от каких задач ты их оторвешь?

— Как вы говорили, господин, — возражает Кандред, — мы отвечаем за этот мир.

Это правда, и напоминание заставляет магистра вздрогнуть. Белые Консулы всегда относились серьезно к своему долгу и заботились о тех миллионах граждан, которые им доверили охранять. Многие уже эвакуировались под защиту высоких стен монастыря — высшие представители администрации, военные, астропаты и священники, — но вместимость крепости ограничена, и залы уже переполнены людьми.

— Твою преданность им нельзя не одобрить, брат, — говорит Атрамо, — но мы больше не можем распылять наши силы. Надо бросить все на защиту цитадели.

— А ты видел, что они там творят с нашими людьми?! — спрашивает Кандред, и в его сдержанном голосе звенит гневная нотка.

— Я все видел, — отвечает Атрамо. — И даже больше, чем ты.

Ксаидиас совещается с Атрамо наедине, так что слова библиария одновременно кажутся верными и пугающими. Атрамо утверждает, что варп выплескивается, подобно паводковым водам, по всей Галактике, пропитывая космос своей заразой. Утверждает, что сами звезды страдают от боли и что законы физики не выдерживают давления. Ни один корабль не может пересечь эти предательские течения, не претерпев ужасающего ущерба, а даже навигаторы не способны вглядываться в разверзшиеся хляби, не потеряв рассудок. Не стоит ждать из космоса никакой помощи, говорит Атрамо, потому что единственные, кто способен его сейчас пересечь, уже прокляты.

— Я понимаю ваши доводы, — высказывается Мемнон, как всегда согласный с капелланом, — но тактические отделения можно отозвать в любую минуту. Лучше пусть они продолжают сражаться, чем без толку патрулируют стены.

— Бестолковым это будет недолго, — возражает Атрамо.

— Это правда, — присоединяется Диамада, также переживающая ужас острее, чем другие. — Простите, если я нарушаю субординацию, но вы уже сделали больше, чем требует долг. Они идут. Мы все это знаем, — а некоторые из нас чувствуют, — и выживание становится нашей первейшей обязанностью.

— Полки могут продержаться еще несколько дней, — говорит Тадакар.

Поначалу Ксаидиасу кажется, что тот хочет надавить на него, но потом магистр понимает, что Тадакар имеет в виду: бойцы пожертвуют собой, чтобы прикрыть отступление, как их и учили. Еще одна заноза в его душе.

— Выхода нет, — произносит он. — Если даже кто-то из тех, кого мы отослали на Кадию, выжил, они слишком далеко. И мы даже не можем отправить в космос генетические банки, там слишком опасно. Мы сделали все, что могли. А теперь отходим к стенам.

Кандред делает последнюю попытку:

— Они сражаются за нас, господин. Они произносят наше имя и идут на смерть. И мы можем шагать рядом с ними, если решимся, еще немного дольше.

Ксаидиас оборачивается к нему и видит его изрытое шрамами лицо, его темные глаза, его абсолютную преданность. Он не бунтует — он лишь искренне верит. Кандред образцовый капеллан, движимый огнем своей веры. На какой-то миг, глядя в это горнило, Ксаидиас чувствует, как его решимость тает. Слишком много времени прошло с тех пор, как сам он сражался за стенами.

Но затем комм-бусина на его горле пульсирует — срочный вызов от Гаманда, магистра связи. Ксаидиас молча вставляет ее в ухо.

«Прошу прощения, господин, — звучит надтреснутый голос Гаманда, — два сигнала от приближающихся кораблей, вражеских, класса линейных крейсеров. Прибытие в течение шести часов. Орбитальные протоколы — то, что от них осталось, — задействованы».

Ксаидиас мрачно улыбается. Теперь, по крайней мере, выбора у них нет.

— Я услышал тебя, брат, — говорит он Кандреду, думая о плите с именами и о пустом месте у ее основания. — Но мы отступаем к стенам. Крепость должна устоять, даже если все остальное погрузится во мрак.

Он чувствует первую щекотку гиперадреналина — автоматическая реакция, вызванная самими мыслями о битве.

«Это свирепый мир, — думает он. — Тем лучше, потому что выживут лишь сильнейшие».

Вигилия Карцерис, Охранный Пик, стоит наособицу. Ближайшие многолюдные поселения в нескольких сотнях километров отсюда — они раскинулись по плодородным равнинам низменности Мандау. К востоку от городов ландшафт резко идет вверх, превращаясь в гористую местность с блестящими черными скалами. Немногочисленные тропы, ведущие сквозь это суровое царство, узки и непроходимы, за исключением транспортных машин ордена и Преторианцев. Затем предгорья вздымаются еще выше, превращаясь в горы с отвесными склонами, заваленные серым снегом и терзаемые солеными ветрами — и так до тех пор, пока эти рвущиеся вверх камни не сталкиваются с давлением бушующего океана и вновь резко не обрываются вниз.

На самом краю этой земли Ораумский полуостров врезается в Келдарское море — лабиринт утесов и иззубренных скал, на сотни метров возносящихся над бурлящей бездной. Их склоны отвесны, как древко копья, покрыты сетчатыми ледяными прожилками и увенчаны острыми как иглы верхушками. Воздух здесь разреженный, и деревья не растут на скользких от влаги камнях. Эти пики используют, чтобы проверить стойкость послушников — против холода, непогоды и бешеных ветров. Когда на скалы обрушиваются шторма, зародившиеся в бесконечном сером океане и со всей силы бьющие в этот каменный выступ, кажется, что сами боги молотят кулаками в гневе.

Восточная оконечность Ораума была бы мощным защитным бастионом, даже если бы тут не возвели цитадель, — этот высокий скальный выступ с трех сторон окружают султаны белой кипящей пены, властно вспарывающей штормовой прибой, словно воплощение бессмертной дерзости. Однако на протяжении тысячелетий этой природной возвышенности придавали форму, рыли ее и чеканили, превращая в достойное жилище для ордена Адептус Астартес. Его основание было заложено сразу же после Великого Очищения, когда израненный и возрожденный Империум все еще владел секретами древнего мастерства. Подземелья Вигилия Карцерис врезаются глубоко в лоно скалы, а стены поднимаются высоко над ней. Внешний круг стен следует за изломами природных утесов, как будто поднимая бурун из черного адамантия, взмывающий еще выше, гордый и суровый одновременно. На парапетах установлены батареи лазерных пушек, а внутри отстроены оборонительные башни — коренастые, основательно укрепленные, создающие перекрестные зоны обстрела. Темницы, кузни и оружейные были высечены в основании скалы. Их число увеличилось до десятков и сотен, так что постепенно внутри этих каменных бастионов вырос целый город.

Крепость-монастырь огромна. Она служит домом десяткам тысяч существ, от самых примитивных сервиторов до воинов, лишь немногим уступающих космодесантникам, которым они служат. Каждый боевой брат ордена окружен сложной сетью из сотен прислужников, заботящихся о том, чтобы его оружие было освящено, броня поддерживалась в идеальном состоянии, покои были чисто убраны и ритуалы веры соблюдались как полагается. Гулкие ангары звенят от постоянных слесарных работ. Отсеки для челноков гудят от непрерывных запусков и посадок. Громадные реакторы, погруженные глубоко в кору Сабатина, производят энергию в масштабах, сравнимых с реакторами линейного крейсера, питая гигантские генераторы пустотных щитов и стационарные батареи лазпушек. На всех поверхностях выгравированы защитные символы против скверны, и смертоносные часовые патрулируют каждое укрепление. Огромные скалобетонные площадки виднеются в изломанной тени орудийных стволов. Самые большие из них способны принять полковые транспортники. «Громовые ястребы» кружат, словно падальщики, над высокими воротами, стрельчатыми и утыканными шипами в готическом стиле, столь широко распространенном на подвластных Трону территориях.

Вигилия Карцерис отражала все атаки, обрушивающиеся на нее с окраин Ока. Послушники со всех миров Сабатинского протектората стекались внутрь ее стен — бесконечный поток свежей крови для непрекращающихся войн ордена — лишь для того, чтобы объявиться вновь на белых звездолетах и пуститься в плавание по неспокойным водам космоса.

Но теперь это движение стихло. Несколько беглецов отступающих армий спешат под защиту орудий, волоча дымные полосы за перегруженными турбинами. Тревожные сирены ревут в узких внутренних двориках, и при их звуках даже немые сервиторы ковыляют в укрытие. Лучи прожекторов шарят и собираются в лужи света над высокими башнями, а над вершинами ее пиков призрачными полусферами раскрываются пустотные щиты. Моря уже не свинцово-серые, а красные, как лопнувшие артерии, и шум волн сменила гулкая песня полурожденных демонов. Западные горизонты пылают, расцвеченные огнями битв по периметру Трех Городов — битв, которые невозможно выиграть, потому что Хаос, свободный и бесконечный, пришел в этот мир, и его селевой поток движется лишь в одном направлении.

Вскоре небеса покрылись ожогами, опаленные длинными языками огня. Тучи над цитаделью яростно вспыхивают, подсвеченные сверху. С невидимых высот рушатся огненные метеориты, погружаясь в грозовые облака и падая далеко в море. Это следы орбитального побоища — разбитые оборонительные спутники Сабатина и остатки вражеских космолетов, которые они отправили на тот свет, прежде чем погибнуть самим. В другое время их сеть была бы подкреплена сотнями кораблей, но в их отсутствие станции заградительного огня бесславно гибнут.

Всего лишь через несколько часов опаленное небо начинает распахивать артиллерия — орбитальные лазеры, выпущенные гигантскими боевыми судами, лимонно-зеленые и огненно-красные. Лучи врезаются в каменистую землю и отражаются от утесов. Над береговой линией встают столбы пара, все выше и гуще, по мере того как лазерные удары учащаются. Огненный дождь превращается в ливневые потоки, единую массивную сверкающую колонну, с треском и ревом бьющую в пустотные щиты и бешено расплескивающуюся по сторонам. Вигилия Карцерис исчезает за стеной пламени, гудящей завесой, раскалывающей камни и сотрясающей само основание цитадели. Крепость отвечает собственным лазерным залпом, и ад разверзается еще сильнее. Воздух дрожит от жара. Раскаленные скалы начинают светиться.

И это лишь первый залп, всего лишь прелюдия. Когда орудия цитадели начинают работать в полную мощность, ослепляя вспышками яростного света собственных операторов и заставляя пустотные генераторы выть от перегрузки, два боевых корабля где-то над ними распахивают люки. Из ангаров потоком хлещут штурмовые катера, запускаются десантные капсулы, по рельсам, проложенным в пусковых туннелях, грохочут посадочные модули и вырываются прямо в расчерченный лазерным огнем космос.

Некоторые попадают под удар оставшихся орбитальных батарей и разлетаются в клочки, прежде чем успевают набрать нужный угол наклона для входа в атмосферу. Другие штурмовые аппараты остаются в верхних слоях атмосферы, охотясь за остатками боевых спутников и оборонительными платформами под неистовым градом орудийного огня. Однако большинство ныряет прямиком к Сабатину, штопором ввинчиваясь в ливень осколков и зажигая собственные огни при входе в атмосферу, прежде чем врезаться в поверхность мчащейся навстречу планеты.

Когда они пронзают плотный облачный слой, разрезая воздух, словно пули, артиллеристы на стенах цитадели выпускают первые ответные залпы. Многие капсулы падают далеко за пределами зоны обстрела орудий, но несколько слишком безрассудных или не слишком точных попадают под огонь и разлетаются на куски. Вскоре над нагорьем Ораума проливается дождь из железных обломков, все еще пылающих после спуска сквозь атмосферу и с дикой скоростью прыгающих по камням.

Теперь цитадель объята пламенем, погружена в шипящую, трещащую колонну огня, бьющего из космоса и заставляющего пустотные щиты раскаляться добела и прогибаться внутрь. От моря внизу со свистом бьют струи пара, встающие высоко над парапетами. Ответный огонь заглушен, подавлен массивным обстрелом сверху.

Этот обстрел прикрывает посадочные модули, которые теперь свободно падают по всему полуострову. Капсулы валятся вниз и врезаются в скалы, разбрызгивая каменные осколки. Люки со стуком распахиваются, и вооруженные болтерами и огнеметами бойцы выбираются наружу. Следующими садятся транспортники побольше и изрыгают из себя ходячие металлические горы хелбрутов, а также и другие вышагивающие, рычащие, полумеханические кошмары. Самые большие модули, украшенные бронзовыми черепами и чеканной броней, ударяются о землю, поднимая тучи пыли и фонтаны щебня. Когда их огромные двери распахиваются, по пандусам с рычанием спускаются оскверненные танки. Раскачиваясь, они едут на шипованных гусеницах, вспахивающих почву еще одной обреченной планеты. Некоторые из них — трофейные машины Астра Милитарум. Их броня мечена октетом и символом Божества, а на ней восседают скрюченные, колченогие культисты. Другие из собственных резервов легиона: «Носороги» с алой броней и пылающими топками или ползучие демонические самоходки с горбатыми спинами и ржавыми бульдозерными отвалами.

Скорость высадки возрастает по экспоненте. Вне зоны поражения всех батарей цитадели, не считая самых мощных наземных орудий, опускаются по-настоящему гигантские транспортники. Их двигатели выбрасывают столбы дымного пламени. Когда их люки распахиваются, а телескопические пандусы выдвигаются, наружу вываливаются целые орды заблудших и проклятых. Они одеты в тряпье и фрагменты доспехов, куски имперского военного обмундирования и обноски из трюмов кораблей Предателей. У некоторых нет глаз, у некоторых непристойно раздутые торсы. Те, что высаживаются из кораблей Несущих Слово, изрезаны, покрыты татуировками и мечены ритуальными знаками всех четырех богов; те, что прибыли сюда на неказистых челноках Гвардии Смерти, движутся медленнее — их опухшие ноги едва волочатся по клубящейся пыли. Ухмыляясь и волоча рогатины и пулеметы, они движутся вперед. Они не могут убрать ухмылки с лиц. Это полуживое пушечное мясо только и может, что ухмыляться.

Удары о землю не стихают. Еще более крупные транспортники с ревом мчатся к земле. Многие из них попадают под удар артиллерии при спуске, но они способны выдержать эти удары.

Они выгружают тяжелую артиллерию — демонические машины с бронзовыми башнями, шипящими от пара, злобы и вечной муки. Пыль смешивается с пламенем, поднимается смерчами, скрывая очертания механизмов. В этом зловонном облаке мерцают глазные линзы, и запущенные дроны колышутся в сумраке, жужжа единственным окуляром-искателем и подвывая турбинами.

Эскадроны танков с ревом ползут вперед, поднимая длинные стволы и целясь в укрепления. Внешнее кольцо стен Вигилия Карцерис уже скрылось в дрожащей от жара дымке и клубах пыли, но их масштаб все еще очевиден — гора гладкого темного адамантия, твердо высящаяся посреди грохочущего инферно. Артиллерийские орудия занимают позиции. Их волокут на цепях сервиторы и подневольные огрины-мутанты. Бочкообразные котлы- мортиры выстроились длинными рядами, они полностью заряжены и готовы к залпу.

Земля трескается под тяжестью гусениц и копыт. Летящее крошево смешивается с паром и пылью, превращаясь в ураган, залепляющий линзы шлемов и стекла целеуказателей. Но страдает не только физический мир — ткань, разделяющая миры, уже прорвана Разломом Абаддона, и этой закипающей ярости и ненависти вполне достаточно, чтобы совсем ее сорвать.

Поэтому появляются демоны. Они выскакивают из посадочных модулей флота Предателей или воплощаются в реальность прямо из сгустившегося воздуха. Маленькие Хозяева снуют и подскакивают, пронзительно и радостно хихикая даже тогда, когда на них наступают продвигающиеся к крепости отряды Несломленных. Из дымки выскакивают вислобрюхие чумоносцы, окруженные роями гнилостных мух и истекающие масляно-желтой желчью. Другие призванные из небытия кошмары скользят и гарцуют в изломанном свете — создания с кровавыми лицами, увенчанные рогами или с длинными звериными лапами. Перед ними катится волна вони, настолько сильной, что горло сжимается, переполняясь рвотой. Культисты визжат и беснуются, беспорядочно носятся в дикой смеси ужаса и восторга. Царит оглушительный шум, усиливаемый ревом техники, боевыми кличами и топотом тысяч сабатонов.

На миг порыв местного штормового ветра относит в сторону стену огня и пыли, и перед ними мелькает силуэт цитадели — обожженный дочерна, изглоданный и изувеченный. Вдоль парапетов слабо светятся огни, и флаги хлопают в потоках визжащего вихря. Пустотные щиты все еще на месте — купол из питаемой реакторами энергии, отражающий орбитальный обстрел и расплескивающий уродливые кляксы попаданий по дальним утесам. Там стены стоят за другими стенами, башни высятся над другими башнями, и все это плотно набито оружием, защитниками и пропитано упрямой гордостью ордена Астартес Презес. Виден символ аквилы, ярко-синий на белом поле.

Затем все исчезает, стирается — просто еще одна пылающая скала в обрушившихся сумерках. Орудия катятся, ползут танки, и ряды космодесантников-предателей начинают долгий подъем под смертоносными волнами вражеского огня. Они голодны, они алчут, и пир только начинается.

Глава шестнадцатая

Время уже поджимает. Драган изнывает от нетерпения, готовый к сражению, однако «Милосердие» все еще удерживает его, как в темнице. Он вышагивает по мрачным нижним уровням, и его наплечники царапают выступы крыш. Он охотится.

В обычной ситуации эти нижние палубы были бы переполнены. Здесь ютится множество существ, целые выводки Непреображенных, влачащих жалкое существование в холоде и вечной вони. Драган часто наведывался сюда со Слертом, которому нравились подобные места, и вместе они исследовали самые дальние закоулки.

— Здесь я нахожу лучшие образцы для работы, — всегда говорил Осквернитель, ухмыляясь во мраке. — Эти люди — Инкубаторы, все до единого.

Теперь Драган движется быстрее. В пустых залах разносится эхо его шагов, влажные шлепки. Всех здешних обитателей загнали в посадочные модули и отправили на поверхность. Некоторые не перенесут путешествие. И множество других умрет прежде, чем хотя бы приблизится к стенам, — но каждый из них получит пулю-другую прежде, чем сдохнуть. Такова математика в подобных вещах — пуля, производство которой чего-то да стоило противнику, дороже, чем человеческая жизнь, бездумно зародившаяся в плодородной трясине бессмысленности. Драгану интересно, одобряет ли Воркс подобный обмен, или все эти ханжеские бредни на тему божества и их высшей цели оборачиваются пустой болтовней тогда, когда речь заходит о нуждах войны.

Начали появляться признаки того, что он близок к цели. Свежая кровь на стенах, черная и блестящая под светом его нашлемного фонаря. Он чувствует в воздухе след — запах машинного масла и приторно-сладкую вонь мутаций. Час назад он также слышал шум. Громкие, гулкие удары, словно железные балки бились о твердую палубу.

Это поручение — еще одно оскорбление. Какая-то часть его почти решилась на отказ, но бросить вызов сейчас, при нынешнем положении дел, показалось ему неправильным. Слишком многое уже пришло в движение, масса того, чего он не понимает. В этой битве все было однозначно, и единственная его цель — достойно сыграть роль в ней, заслужить славу в глазах Несломленных, которые все еще не уверены в его талантах. Вот вернейший курс — терпение. Тем, кто сомневаются в нем, в первую очередь не нравится его импульсивность, так что он должен продемонстрировать умение разыграть долгую партию.

Запах усиливается. Медный привкус недавней бойни становится все ощутимее. Перегородки вокруг него скользкие от страха. Драган предполагает, что еще до того, как Непреображенных согнали в транспортники и отправили на убой, смертные избегали этого места. Во тьме и в глубине таится множество монстров, но некоторые из них ужаснее других.

Драган чувствует, как его когти-ножи скользят по припухшей плоти боевой руки. Он не пытается вытащить пистолет второй рукой — от такого оружия тут мало проку, — однако начинает двигаться осторожнее, чуя близость цели. Вокруг зияющие проходы, раздувшиеся отсеки, в которых прячется гулкое эхо, чьи потолки теряются в тучах мух, а полы по колено затоплены маслянистой водой.

Однажды он поймет, для чего нужны все эти слякоть и грязь. Он будет наслаждаться ими, воспринимать их, как почетный знак принадлежности. Он помнит, что сказал ему Тиф на «Терминус Эст».

«Он никогда не позволял нам счищать грязь с доспехов. И со временем у нас пропало желание это делать».

Наверное, так оно и начинается. Поначалу ты не обращаешь на это внимания. Потом принимаешь. И в конце концов это становится определяющей частью тебя.

Он слышит звук — слабое, приглушенное «хурр-хурр». Артерии, сквозь которые доносится этот хрип, должно быть, настолько забиты атеросклерозными бляшками, что дыхание само по себе кажется впечатляющим достижением.

Драган замирает, натянутый, как струна, и всматривается в стену тьмы.

— Неспящий, — зовет он, и слово эхом разносится между колонн и склепов.

Долгий миг он не слышит ничего, кроме собственного тяжелого сердцебиения.

Затем вдалеке, на другом конце огромного зала, что-то движется. Оно больше — гораздо больше, чем ему полагается быть, даже для его проклятого племени. «Милосердие» — плодородное место, под завязку набитое гниющим мясом и обогащенными питательными веществами жидкостями, и его воздуховоды стали вязкими от изменчивых гармоний демонического мира. Здесь растет что угодно, втягивая в себя сброженные жидкости и опад и медленно превращаясь в очередную опухоль на теле бледного корабля-трупа.

Нечто движется, переставляя одну массивную ногу, и Драган видит изобильные складки темно-серой плоти, нависающие над сочленениями доспеха и кабелями. Теперь их больше, чем в прошлый раз. С каждым разом оно немного подрастает.

Пара крошечных глаз моргает. Эти глаза хуже всего — они запали в глазницы изуродованного лица, в свою очередь почти скрывающегося в переплетении ржавых кабелей. Они красные, полностью налившиеся кровью, с матово-черными радужками. Они не слишком хорошо фокусируются. Кажется, что они движутся независимо друг от друга, словно управляющий ими разум теряет последние крупицы контроля.

— Я не... знаю тебя, — доносится голос из сумрака.

Его источник находится очень высоко, а сам голос звучит приглушенно из-за грязи, залепившей гигантские динамики вокса.

— Знаешь, Наум, — не отступая, отвечает Драган.

Ему нечасто приходится чувствовать себя коротышкой, но эта узловатая масса органики и древнего, как сама Галактика, керамита, раздулась до невероятности — она высится, расползается в стороны и кажется такой же бесформенной и корявой, как первый детский рисунок.

— Мы сражались вместе. Помнишь? На Эрвебе?

Глаза моргают. Из них бегут слезы, бледные и поблескивающие в слабом мерцании фонарей. Создание меняет центр тяжести — чуть заметное движение, от которого с натугой ухают поршни — и большая часть его лица вплывает в луч света от шлема Драгана.

Каркас этого лица не сильно изменился за десять тысячелетий. Конечно, на участках, где сползли последние остатки кожи, стали видны кости, но сухожилия и хрящ все еще оставались, отчего черты Наума сохранили слабый отблеск былой человечности. На имперских ходячих саркофагах эти лица были бы спрятаны от глаз, закрыты лобовой броней, словно поклонники Трупа-Императора стыдились того, что творят со своими мертвыми. Но здесь лица, окруженные высоким воротником и изуродованные булькающими трубками системы жизнеобеспечения, гордо выставлялись на всеобщее обозрение. То, что остается от Наума с Барбаруса, никогда не будет забыто, но на поле боя выглядит как символ поражения.

— Эрвеб, — сипит Наум.

У него очень тихий и очень низкий голос, зарождающийся в траченных временем колонках где-то глубоко в его гигантской грудной клетке и транслируемый сквозь забившиеся решетки динамиков.

— Нет. Голоден.

Он делает еще шаг, всего один тяжелый, неуверенный шаг, но кажется, что вся стена перед Драганом отделилась от корпуса судна и, покачиваясь, движется к космодесантнику.

— Мы сейчас над другим миром, — произносит Драган, подавляя желание заговорить быстрее.

Наум видит не так, как он. Даже Воркс, несмотря на то что его разум изрядно изъеден набожностью, прозревает физический мир куда яснее, чем это существо.

Наум снова моргает. По его подбородку тянутся сухие бурые потеки, а с воротника на последнем обрывке сухожилия свисает человеческий палец.

— Я сплю? — спрашивает Наум.

— Ты знаешь ответ, — терпеливо отвечает Драган.

Этот несчастный должен был спать, а все его собратья — скованы и заперты, усыплены наркотиками и напичканы средствами, подавляющими сновидения. Дредноутов пробуждали лишь тогда, когда требовалась их сокрушительная боевая мощь. И другие из его братства действительно спят, как им и полагается, оберегаемые от полного безумия благословенными транквилизаторами и страдая от ужасов бытия лишь в краткие часы кровопролития.

Однако Наум не спит. Что-то в нем сломалось, и теперь он не может заснуть. Он бодрствует уже очень долго — говорят, что больше девяти тысячелетий. Учитывая это, тот факт, что он вообще способен говорить, можно счесть настоящим чудом. Даром, посланным свыше.

— Съесть... тебя? — бормочет Наум, облизывая костяные губы черным языком.

Драган видит, что дредноут много плакал.

— Высадись на планету, Наум, — спокойно отвечает он. — Твой контейнер ждет. А потом ешь, сколько душе угодно.

Поначалу Наум не отвечает. Он не понимает. Его колоссальное тело, со всеми наростами, металлическими подпорками и разбухшими пластинами брони, неловко переминается с ноги на ногу. Драган пытается понять, что, черт возьми, он ощущает. Жизнь на этом корабле и так смахивает на сон или, точнее, ночной кошмар, а у Наума граница между сном и бодрствованием давно стерлась. Все, что осталось, — это туман боли и ощущения, названия которых он забыл. С виду он не похож на беснующегося психопата, как хелбруты Кхорна, он всего лишь... несговорчив.

— Съесть... их, — в конце концов произносит Наум, нащупавший, похоже, нить беседы.

— Да. Столько, сколько захочешь, — повторяет Драган, чувствуя, что взломал этот барьер.

Легион знаменит своей выносливостью. Некоторые его деяния, проявления его древней стойкости поражают воображение; но для этого просто не находится слов. По крайней мере, входящих в лексикон Драгана. И что осталось от Наума? Какие крохи давнишней силы воли продолжают слабо тлеть, мешая ему пасть в сладкие объятия окончательного безумия?

По внешней оболочке Наума текут капли конденсата. Во тьме создание сжимает и разжимает силовые клешни, каждая из которых длиннее, чем все тело Драгана. Древние осколки кости щелкают, шуршат обрывки истлевшей кожи. Глаза моргают, один раз, второй, выдавливая слезы, стекающие по сморщенной пепельно-серой плоти.

Затем обнажаются черные десны, и на лице появляется что-то вроде улыбки — точнее, ее слабый и призрачный отблеск, полузабытый и подернутый туманом бытия.

— Покажи мне, — говорит он.

На Сабатин опускается ночь. Это тьма, состоящая из дыма битвы и всполохов над развалинами, завеса, растянувшаяся над остовами техники и огневыми позициями. Она душит небо и поглощает землю.

Слерт уже здесь, со своими шестью отделениями Несломленных и сотнями Непреображенных. Вся равнина перед ним шевелится — массы пехоты и колонны танков ревут и визжат под мерцающим покровом огня. Во мраке и в непрерывном движении сложно угадать их точное число, но, вероятно, десятки тысяч уже вступили в бой или готовятся к этому. «Милосердие» высадило почти всех своих Несломленных, отправив в битву почти шесть сотен бойцов. «Айамандар», если уж на то пошло, десантировал на планету еще больше, и штурмовые воинства Несущих Слово движутся в дрейфующем тумане, словно темно-алые призраки.

У крепости две пары обращенных к суше врат, и обе щетинятся лазпушками и оборонительными огневыми точками. Несущие Слово пробиваются к дальним воротам на северном фланге, направляя армии культистов прямиком под выстрелы. Это грубая работа, и их потери исчисляются сотнями, но расстояние до цели сокращается, и вскоре их бронетехника уже бьет прямой наводкой.

Орбитальный обстрел стихает, прекращается, по мере того как захватчики сжимают гигантское кольцо вокруг цитадели. Он сменяется более прицельными залпами дальнобойной артиллерии — ревом десантированных батарей и первыми очередями вошедших в атмосферу планеты катеров. У врагов тоже есть воздушные силы, но их корабли держатся ближе к заградительному огню лазерных пушек крепости, паря практически над самыми ее шпилями. Снаряды, несущиеся с обеих сторон, создают ослепительную стену огня, трассирующие следы вспарывают мрак и озаряют парапеты вспышками разрывов.

— Во имя божества, они совсем ослабли, — раздается знакомый голос из-за плеча Слерта.

Оборачиваясь, он видит шумно топающего следом Гарстага, полностью экипированного для ближнего боя. Тот держит цепной меч двуручным хватом, а линзы его шлема мерцают в сумраке мягким бледно-зеленым светом. За его наплечники цепляются три Маленьких Хозяина, радостно раскачивающихся при каждом широком шаге повелителя Кардайн.

— У них недостаточно орудий, чтобы расчистить равнину, — презрительно сплевывает Гарстаг. — И эти стены долго не простоят.

Слерт пожимает плечами как раз в тот момент, когда очередной залп стенобитных орудий с воем проносится над головой и врезается в дальние парапеты.

— Возможно, возможно, — отвечает он. — Но они сильнее, чем выглядят, я полагаю. Так ты пришел сюда, чтобы ворчать, Гарстаг, или чтобы омочить клинок в крови?

Гарстаг рычит. С чувством юмора у него не очень.

— Просто запустите меня внутрь!

Слерт возвращается к тому, что делал. Он находится в нескольких сотнях метров от моста, ведущего к южным воротам, и вся равнина между ним и стенами крепости теперь кишит марширующими к вратам чумоносцами. С ними идут всего несколько Несломленных, потому что артиллерия на стенах косит их сотнями. Даже танки Гвардии Смерти пока держатся вдалеке, хотя самые крупные из этих громадин уже начинают пробивать дыры в парапетах.

Позиция Слерта находится за группкой острых скал, вне основных линий обстрела, но достаточно близко для атаки на стены. Здесь царит кипучая активность — отряды сервиторов и культистов с «Милосердия» таскают громоздкое оборудование, доставленное на планету посадочными капсулами. Чаны уже установлены, и сейчас их стягивают длинными мотками кабеля. Большая часть освещения просачивается сквозь грязные армированные стекла — ядовито-зеленый и жгуче-оранжевый, кипящие внутри этих проржавевших и приросших друг к другу котлов. Из-под каждой заслонки вырываются струи подсвеченного пара, а из клапанов капают убийственные токсины. Это огромные контейнеры — самый большой из них размером почти с рыцаря — и их обслуживают команды из сотен сервиторов.

Слерт оглядывает свое хозяйство. У него ушло немало времени, чтобы собрать все это под непрекращающимся огнем противника, и шесть ростовых чанов было потеряно при высадке. Было бы неплохо располагать чуть большим временем и пространством. Всегда хорошо иметь больше времени в запасе.

— Ладно, запускайте, — хмуро провозглашает он. — Посмотрим, из чего сделана эта планетка.

Приказ передают дальше по рядам. Несломленные охранники отступают, распихивая по пути кучки безмолвных сервиторов. Демон-чумоносец, похоже заблудившийся, ковыляет мимо в слепых поисках добычи.

Поворачиваются рычаги и наборные диски, огромные колеса приведены в движение бригадами толстобрюхих чумных огринов, и все это скованное цепями сооружение гудит, словно полый колокол. Из выхлопных труб вылетают колдовские огни, за ними следуют чернильные струи отработанного масла. Лязгающие генераторы оживают, и рокот промышленных помп отзывается в земле барабанной дробью.

Раздается скрип, кашель, а затем трубы разбухают от жидкости. Ядреное варево проносится по трубопроводам сквозь десятки соединительных клапанов, прежде чем достичь раструбов гидрантов и вырваться наружу пенным потоком.

Некоторые из слуг Слерта оказываются слишком медлительными и попадают в этот потоп. Крики несчастных быстро стихают, жидкость за считаные секунды разъедает их тела до костей. Это больше, чем кислота. Это одна из отборных конкокций Слерта, один из его всепожирающих растворов, просто поглощающий все на своем пути. Он льется по иссеченной трещинами скалистой земле галлонами мерзости, и камень трескается в щепу и стонет от боли. Вверх с визгом бьют струи пара, кипящего и яростного, пока месиво течет по разломам, проедая дорогу все глубже вниз.

Это нородел, или гнилозем, или сущеед — некая разновидность демонического состава, практически наделенная собственным разумом. Выпущенный на волю, он проползет и проникнет в любую трещинку и щель, разъедая, вылущивая и превращая твердую материю в слякотную смесь из наполовину обращенных в варп молекул. Он уже проел в скальных террасах впереди дымящийся колодец и теперь продолжает течь внутрь, под жесткую шкуру планеты, в самые вены прячущегося под ней камня. Из земли бьют облака зеленого пара, и вся равнина перед ними содрогается.

Слерт кивает подчиненным ему Несломленным, и они двигаются вслед за отступающей волной, шлепая по кипящей и булькающей пене. Почему это вещество разъедает камень, но не трогает керамит? Откуда знает, где обосноваться, а когда уползти прочь? Как понимает, чего хочет от него Слерт, и подчиняется его воле? Просто еще одно чудо эмпиреев, величайшего источника всякой магии. Все возможно в руке божества, если ты готов пострадать, добывая знания, и Слерт перенес величайшие страдания, чтобы обрести эту мудрость.

Его бойцы вооружены турбобурами и макромолотами. У некоторых из них огромные щиты, защищающие от едкой субстанции, другие волокут гусеничные бульдозеры и ковши. Следом за ними движутся бригады сервиторов с растяжками и опорами и группки рабов с кабелями люменов. Все они собираются там, где нородел проел землю, и начинают быстро спускаться — вот они уже погрузились по плечи, а вот ушли ниже. Они продвигаются сквозь растворяющуюся породу, прорезая туннели, уже изгибающиеся в сторону отдаленных стен цитадели. Вскоре они целиком уйдут под поверхность, скрытые от огня противника и следующие подземной тропой, раздирающей самые основания стен крепости прямо у них под ногами.

Гарстаг снова ворчит. Это лучший комплимент, на который он способен.

— Сколько еще? — спрашивает он.

Слерт внимательно наблюдает. Он потратил массу усилий на эту смесь, и все же кое-что может пойти не так. Но пока все работает. И хорошо работает.

— Оставь ворота фанатикам, — осторожно произносит он, стараясь, чтобы в голос не прокралось самодовольство. — Ты попадешь внутрь в течение часа.

Глава семнадцатая

Воркс идет к ангарам. Маленький Хозяин — тот самый, которого он приносил для лечения Филемону, — шлепает рядом с ним. Проявляя любезность, Воркс замедляет шаги, позволяя пыхтящему созданьицу догнать его и сопровождать к «Громовому ястребу».

Вокруг него мигают тактические гололиты, мерцая, словно призрачная паутина. Они показывают руны, траектории и рапорты о потерях. Они перекрываются, скользят и смещаются, и Воркс считывает их все. Почти все его силы сейчас на поверхности, сжимают цитадель в плотном кольце. Он видит траектории горстки летательных аппаратов легиона, проносящихся над внешними стенами. Он видит продвижение танковых групп, обращающих в пыль передовые ряды обороны и ползущих все дальше. Он наблюдает за тем, как число убитых растет, и отмечает имена павших воинов. Когда все это кончится, он дополнит списки.

Теперь бой начался по-настоящему. В гордых бастионах пробиты бреши — дыры, сквозь которые внутрь хлынули оба легиона. Число культистов огромно, плюс их сопровождают демоны. Разработав план наступления, он должен сейчас присоединиться к ним. Оторвать себя от журналов и сводок и вдохнуть едкий от фицелина воздух иного мира.

В конце коридора он замечает Филемона. Его целиком облепили Маленькие Хозяева — они цепляются за доспехи Счетовода, за перья и нити счетов. Филемон выглядит взволнованным. Он столько вложил в эту атаку и только сейчас присоединится к ней.

— Наслаждайся этим, брат, — произносит Воркс.

Они вместе идут по коридору, окруженные массой беспокойно ерзающих крошечных тел.

— Ты ведь жаждал охоты — и вот получил ее.

— Это был удар варпа, — говорит Филемон, поддергивая подол мантии. — Что-то вмешалось в работу пульс-линий, какая-то перегрузка. Нас могло распылить на атомы. Или мы могли полностью перейти в имматериум и стать пищей для нерожденных. Мы были в гравитационном колодце. О божество... Я до сих пор не могу этого понять.

— Ты не инженер, Счетовод, — отвечает Воркс. — И теперь мы в бою. Это может и подождать.

Однако Филемон не успокаивается:

— Ты знаешь, зачем они это сделали. Знаешь, для чего. Они хотели сбить нас с курса, так далеко, что мы не смогли бы следовать приказу.

— Опасный способ достичь такой цели.

— Это серьезно.

Маленький Хозяин тянется к подбородку Филемона, но тот шлепком отгоняет его, что крайне не похоже на Счетовода.

— Мы тоже сражались с ними. Мы все были в бою. И кто-то знал — знал наверняка, что маяк погаснет и нам придется пробираться сквозь мрак вслепую. А кто мог об этом знать, Воркс? Помнишь какие-то разговоры до нашего отлета к Агрипинаа?

— Ты скажи мне, брат. Ты спрашивал своего демона?

— Я выдернул еще парочку перьев. Все это покрыто тайной. Сейчас мы должны были быть на полпути к Ультрамару.

Воркс на ходу оглядывается на него. Он не может понять, почему Счетовод настолько растерян.

— Есть и лучшие способы достичь того же самого, — говорит он, — и менее рискованные. Я думаю, кто-то допустил ошибку.

— Гарстага видели в машинариуме, — отвечает Филемон. — Мы с Быстросчетом заглянули в воспоминания Культиватора. Гарстаг был там, внизу. Зачем он пошел туда? Что повелитель Кардайн мог делать в машинном отсеке?

— Гарстаг?

— Что он мог там делать, а?

Воркс задается вопросом, не стоит ли списать это на действие боевых стимуляторов. Их тела уже не те, что столетия назад. И каждая схватка оставляет на них новые отметины. Их кровь грохочет по все более слабым венам и просачивается во все более вялые мышцы. Возможно, Филемон это чувствует.

— Гарстаг абсолютно не разбирается в варп-двигателях, — замечает он.

— Ты слеп, Воркс! — фыркает Филемон. — Я уже говорил тебе, но ты не слушаешь. Мы очень далеко от твоего покровителя, и чем дольше мы остаемся здесь, тем хуже все становится.

Воркс останавливается.

— Ты всерьез полагаешь, что я слеп, Филемон? — мягко спрашивает он. — Думаешь, зная то, о чем они шепчутся, я ничего не предпринял? Успокойся. Я сделал то, что ты посоветовал. Мы снова в бою, как ты и рекомендовал, и на этот раз выиграем вчистую.

— Твои союзники предадут тебя, — возражает Филемон.

Ворксу так и хочется хорошенько ему врезать.

— Они высадили семьсот сорок трех бойцов против наших шестисот двадцати одного. Они набрали тридцать четыре тысячи пятьсот шестьдесят семь солдат из числа рабов, и с ними в союзе сто двадцать восемь демонов. У них пятьдесят шесть единиц бронетехники и...

— Я тоже все сосчитал.

— Варп становится тоньше над цитаделью, — продолжает Филемон. — Быстросчет говорит мне, что на той стороне поджидает нечто гигантское, и оно нам не друг. Ты знаешь их — и ты знаешь, зачем им так нужен подобный мир. Всего лишь одно жертвоприношение, одно внушительное кровопролитие, и вся сила в их распоряжении. — Его голос звучит почти отчаянно. — Вот что они делают.

— Друг мой, — произносит Воркс, и говорит это искренне, поскольку они и вправду в каком-то смысле друзья. — Наша задача захватить этот мир и тем воздать почет нашей вере. И это мое единственное намерение. Твои тревоги учтены, хотя замечание, что я слеп перед надвигающейся опасностью, мне не особо понравилось. Все так, как оно и должно быть. А теперь я хочу, чтобы твой клинок присоединился к другим. У меня лишь одно специальное распоряжение — в остальном убивай, кого и как пожелаешь.

Филемон поднимает взгляд на него. Лицо Счетовода туманит сомнение. В отличие от большинства из них, Филемон все еще сохранил некое подобие человеческих черт и выражений и не прячется всю жизнь за ветшающим наличником шлема.

— Все, что скажешь, — отвечает он.

— Под конец они будут сражаться изо всех сил. Мне бы не хотелось, чтобы… один из нас получил все победные лавры. Ты должен будешь задержать его, Филемон. Заставь его завязнуть в бою. Я знаю, что ты это умеешь.

Филемон с сомнением глядит на него:

— А это не опасно?

— Лишь для врагов, — улыбается Воркс под гниющей маской. — У Кледо приказ найти хозяина этого города. И, когда он найдет, я буду у него за плечом и нанесу решающий удар.

Он кладет латную перчатку на плечо Филемона и чувствует, как под ее твердой поверхностью лопаются волдыри и гнойники.

— Постарайся не нервничать. У каждого своя роль и свое предназначение. И даже сейчас все происходит по высшему замыслу божества. Раньше или позже, но это станет очевидным для всех нас. Даже для самых ничтожных.

* * *

Дантин и прежде сражался во множестве миров, но не так. Он шел в битву с лазвинтовкой в руке и горящим горизонтом впереди, но ничего похожего не было.

Какая-то его часть ожидала, что его оставят на корабле, поэтому он свернулся клубком в клетке, надеясь, что про него забудут. Он знал, что это зов его души привел их сюда. Его жизнь на Сабатине в качестве лейтенанта Астра Милитарум оставила след в варпе, точно так же, как и любая жизнь, оставляющая там отпечаток. Может, там даже запечатлелись его отвага, его способность совершать смелые поступки среди таких же верных Трону отделений мужчин и женщин. Но, вероятнее, более глубокий след оставили совсем другие вещи — стыд от разжалования, предательство и провал. Варп, по мнению Дантина, охотнее усваивал темные стороны человечности. Это сточная канава эмоций, но базовые инстинкты он поглощает с куда большим аппетитом.

Однако ничто из прошлых деяний Дантина не могло сравниться с этим. Его захватили живым на Найане. Его превратили в орудие для чудовищ. И теперь он привел их сюда, в родной мир, где они уничтожат все. И на всем этом стояла его подпись. Если этот мрачный эпизод истории внесут в какие-то анналы, где-нибудь, в каком-нибудь примечании или ссылке, будет указано, что все это произошло из-за капитана Дантина — слабака, труса и предателя. И неважно, что он ничего такого не намеревался делать. Неважно, что у него не было выбора. Выбор, намерение, слабость — все это следует презирать, как говорит Инквизиция. Имеют значение только последствия. Только выполненные приказы или достигнутые цели.

Они пришли за ним ближе к концу сбора. Должно быть, их послал Воркс — двоих из его Несломленных, вонючих, со слизью, сочащейся из глазных линз, и бурой от грибов броней. Конечно, он не способен был сопротивляться. Его стащили с койки и втолкнули в ангар для челноков, где уже столпились сотни других Непреображенных. Каким-то образом в его руках оказалась ржавая лазерная винтовка — древняя конструкция, больше похожая на кремневое ружье, чем на серьезное оружие, с наполовину отвалившейся и истекающей кислотой батареей.

Во время спуска он размышляет о том, почему Гвардия Смерти называет всех смертных рабов Непреображенными. Странное наименование, учитывая, что все они так или иначе изменены. Некоторые из этих изменений физические — язвы, и болячки, и неисчислимые инфекции. Большинство умирает от той или иной болезни, хотя, кажется, мало кто это учитывает или даже просто замечает. Значит, часть этого рабства была и психической. Они харкают кровью и ухмыляются. Они пыхтят, и задыхаются, и хватаются за горло, но их обметанные корками губы не произносят ни слова жалобы. Некоторые из них почти полные дебилы — те, кто все время ухмыляется и смахивает на марионеток из плоти, однако другие сохраняют кое-какие способности. Это именно они, входя в состав экипажа, нацеливают гигантские орудия корабля, они пилотируют челноки и заправляют транспортники. По имперским стандартам все они чокнутые, однако не полностью бесчувственные.

Но, как говорил ему Воркс, а что можно назвать разумным в этой Галактике? Что более безумно: быть больным и счастливым или здоровым и отчаявшимся?

«Ну и святотатство, — думает он. — Как быстро я пал».

После посадки его гонят к передовой в толпе других. Тут нет ни приказов, ни организованного наступления, только стремительный тяжелый бег. Дантин борется за каждый вдох, пытаясь не упасть. У него сдавливает грудь, ломит руки. Он едва узнает тот мир, где когда-то служил: здесь все провоняло скверной. Земля пышет жаром от массированного обстрела орбитальных лазеров. Здесь темно хоть глаз выколи, и вспышки разрывов только мешают ориентироваться, поэтому он просто, спотыкаясь, бежит с остальными.

Лишь постепенно, после долгого марша, он начинает понимать, где находится. Огромные лазерные лучи вспахивают толпу вокруг него, испепеляя тех, кто оказался у них на пути. Снаряды приземляются прямо в ряды наступающих, разрывая захватчиков в кровавые клочья, но никто не прекращает движение. Он видит бледное свечение глазных линз своих мучителей в сумраке, но те далеко, и гонят людей вперед, словно скот. Каким-то образом сквозь грохот и гул артобстрела он слышит доносящиеся издалека крики боли и монотонное пение на грубом наречии. Затем перед ним вырастают стены крепости, и он понимает, как далеко зашел. Укрепления уже разрушены, верхняя их часть превратилась в груды острой щебенки. Тела свалены грудами, невероятное количество тел, и они образуют импровизированный вал, ведущий к самой бреши. Вокруг проносятся лазерные лучи, наполняя гудением воздух, но огонь не задевает Дантина. Беззубый бедняга слева от него попадает под удар болт-снаряда, и его отбрасывает далеко назад, в темноту. Но другой занимает его место, и они продолжают карабкаться. Краем глаза Дантин замечает огромные темные туши танков, ползущих по полю мертвецов: прожекторы включены, моторы ревут. Все размыто, все движется. Он не чувствует страха. Он чувствует холод, один только холод — видимо, потому, что Воркс сейчас далеко.

Дантин доползает до верха горы из трупов и дымящихся обломков и в первый раз замечает врага. Они держат оборону, скорчившись за зубцами внутренней стены, и стреляют метко и методично. Даже во мраке он узнает цвета, которые некогда носил — серый и голубой, — и видит обугленные обрывки боевых знамен, бешено хлопающие на ветру.

Каким-то образом он пробился к самой передовой. Кругом рывками движутся другие тела, словно в покадровом воспроизведении. Несломленные, прячась за ордами этих ходячих трупов, пробиваются внутрь цитадели, с трудом прорываются туда, где возвышаются башни и мечутся лучи прожекторов. Бронетехника движется рядом с ними, снося полуразрушенные стены и вращая башнями. Над головами парят в жаркой дымке, от которой дрожит ночной воздух, катера и поливают огнем дальние цели.

Дантин все еще ни разу не выстрелил. Он чувствует себя лишней деталью, куском плавника, болтающимся в темном прибое. Воздух пронзают новые лучи лазерного огня, ослепительно-яркие, и глаза Дантина начинают слезиться. Он спотыкается и падает на колени на размолотую в пыль кладку. Не успевая осознать, что происходит, он падает — катится вниз по внутренней стороне каменной кучи. Встав на ноги, он осознает, что прокатился очень далеко в глубь цитадели, и теперь враги намного ближе, окружают его со всех сторон.

Внезапно где-то в глубине его существа вспыхивает отчаянная надежда. Он поднимает винтовку на вытянутой руке, вскидывает и вторую руку и, пошатываясь, делает шаг к ближайшей баррикаде.

— Не... стреляйте! — хрипло каркает он. — Я могу… сражаться на вашей стороне.

Это единственный выход. В последний раз вступить в бой вместе с теми, кого он обрек на смерть. Если так, он убьет одного из монстров, хотя бы одного, это будет уже что-то.

Он подходит ближе и видит отблеск серых шлемов над грудами щебня.

— Позвольте мне... — кричит он.

Первый выстрел поражает его в плечо и отбрасывает назад. Луч пробивает его насквозь, прожигая остатки униформы, и с шипением выходит с другой стороны. Пошатнувшись, он падает на одно колено. Затем другой ударяет его в грудь и валит на спину.

Ему не больно. Просто холодно. Он чувствует, как из обеих ран течет кровь, только почему-то черная и вонючая.

Дантин перекатывается на живот и вжимается в грязь. Обе эти раны смертельны, однако он все еще дышит. Он пытается приподняться, но подламываются руки. Дантин снова падает в грязь, и его лицо на мгновение застывает над лужей, затянутой пленкой масла.

Небо вспыхивает звездным дождем разрывающихся снарядов, и на долю секунды он видит в воде свое отражение.

Неудивительно, что они выстрелили. В нем с трудом можно узнать человека. Его глаза выпучены, щеки впали. Старый мундир превратился в лохмотья, и сквозь дыры проступает ужасающее тело: торчащие ребра, валики покрытого желчью жира. У него нет зубов — когда он успел их потерять? — лишь беззубый рот, из которого стекает кровавая слюна. Не осталось и волос, а кожа на голове отходит клочьями, обнажая череп.

На секунду он застывает над водой, уставившись на отражение. Если бы у него оставалось сердце, оно бы сейчас бешено колотилось. Его кулаки сжимаются, пальцы оставляют на щебенке кровавые полосы. Ему хочется кричать, но он и так уже кричал слишком много.

«Так вот как я для них выгляжу».

И тут он понимает, что не может даже вспомнить, как выглядел раньше.

Дантин встает. Он задыхается, но не от усилий. Ему до сих пор холодно, но теперь внутри появляется что-то еще. Он обескуражен. И, возможно… зол.

Он разворачивается обратно к баррикадам. Слышит, как у него за спиной по склону, скользя и спотыкаясь, бредут другие. Его люди. Его люди.

Он открывает огонь. Лазружье с визгом отправляет в ночь первый луч. Затем он стреляет снова и устремляется вперед. Вскоре к нему присоединяются другие, и они наступают, пытаясь сохранять боевой порядок. Над головой ревет пламя. Полотнища дыма тянутся над разрушенным городом, обвивая ботинки Дантина.

Вскоре он поднимется на баррикаду. И, когда он туда заберется, его невозможно будет остановить. Дантин ощущает, как внутри вспыхивает искорка удовольствия. Ему кажется, что это неправильно, но он уже не может вспомнить, почему.

Он стреляет и снова стреляет.

Дантин и прежде сражался во множестве миров, но не так. Однако так, думает он, лучше. Возможно, со временем это начнет ему нравиться.

* * *

Заряды взрываются, разнося всю стенку туннеля впереди. Гарстаг срывается с места прежде, чем детонирует последний из них, и его гигантское тело ныряет в облако обломков.

Обычно Гарстаг движется медленно, но, когда необходимо, когда к горлу подкатывает былая ярость, он все еще может мчаться с ужасающей скоростью. Его цепной меч вспарывает воздух, отбивая падающие осколки скалы, и повелитель Кардайн пробивается сквозь развалины коридора, плечом отталкивая с дороги покосившиеся колонны и оглядываясь по сторонам в поисках цели.

Остальные Кардайн следуют за ним, взрывая и разрубая все на своем пути. Несломленные Слерта все еще работают турбокувалдами, расширяя пробоину и укрепляя края, чтобы проход не засыпало. Здесь уже начинает вонять — запах тления, который они принесли с собой, запекается на раскаленной кладке, и гнилостный воздух льется в стерильные покои.

Гарстаг мчится наверх, выбивает опаленные остатки двери и вываливается в зал с высокими сводчатыми потолками.

Они выжидают. Слышен пронзительный металлический визг тревожных сирен, а мигающие огни сигнализации окрашивают все в кроваво-красный. Лазерный огонь здесь не такой, как на Найане, — нет, меткий и направлен в одну точку. Гарстаг несется прямо на него, принимая телом удары. Его боевые братья следуют за ним шаг в шаг, и они врываются в битву, вздымая боевые косы.

Гарстаг не говорит ничего. Он пыхтит, рычит, он работает клинком, но ни единого слова не срывается с его губ. Он слышит, как перекрикиваются враги: приказы, предостережения, даже эта глупая старая присказка «Во имя Императора!». Кажется, это им помогает. Гарстаг никогда не выкрикивал боевых кличей, даже в те времена, когда сражался в легионе Барбаруса, а все эти ордены еще не появились на свет. Как и все из его легиона, он идет в бой молча, позволяя делам говорить за него. Призвать кого-то еще, пусть даже примарха — это значит признать слабость, неспособность справиться самостоятельно, вызвать подозрение, что победа может быть обусловлена удачей или чьей-то милостью.

Он отмахивается от еще одного залпа и тяжело топает к ближайшей баррикаде. Они перегородили зал ровно посередине — десятки воинов, все в броне, все держат позицию и соблюдают дисциплину. Гарстаг невольно восхищается этим, даже проламывая первый барьер и вновь запуская цепной меч.

Он слышит, как у него за спиной в брешь врываются новые захватчики. Их доспехи дымятся от последних капель смеси Слерта. Ревут болтеры, снаряды врезаются в броню и детонируют, расшвыривая в стороны тела. Первый привкус крови примешивается к букету запахов, и это еще больше подстегивает боевой настрой Гарстага.

Он не сразу понимает, что не все болтерные снаряды летят с их стороны. В зале темно, его уже затягивают клубы дыма, и Гарстаг почти упускает слабый отблеск бело-голубой силовой брони.

Отродья Трупа-Императора наверху, на галерее, опоясывающей зал на большой высоте. Они выскакивают из укрытий, выстраиваются вдоль всей галереи и прижимают нападающих к полу огнем. Гарстаг видит, как целая серия снарядов попадает в Артариона, отчего тот спотыкается, а нагрудник его доспеха раскалывается. О божество, возможно, это даже прикончит его.

Гарстаг продолжает надвигаться, не обращая внимания на болт, угодивший в правый наплечник. Он убивает всех на своем пути, пробиваясь через баррикаду. Оказавшись на той стороне, в некоем подобии укрытия, он может переключить внимание на космодесантников.

— Осквернитель! — рявкает он в комм. — Слерт, где ты?

На экране его шлема уже тесно от локаторных рун — все больше противников вбегают с дальнего конца зала, пытаясь перекрыть эту брешь, и лазерный огонь с каждой секундой усиливается. Еще немного в таком духе, и даже для него ущерб окажется слишком сильным.

«Просто делай то, что делаешь, повелитель Кардайн, — доносится до него голос Слерта, звучащий как будто издалека. — У меня есть свои задачи».

Гарстаг наконец-то вычленяет локаторную руну Слерта среди всей это мешанины сигналов и обнаруживает, что Осквернителя поблизости нет. Тот направляется глубже, туда, где нет настоящих защитников, лишь напуганный скучившийся скот, годящийся разве что для питательных чанов.

— Слерт! — ревет он. — У нас нет времени на...

Но окончить не успевает. Три тактических десантника из ордена Белых Консулов спрыгнули с галереи и уже навалились на Браннада. Расчет тяжелого вооружения подтягивает какое-то многоствольное орудие сквозь дальнюю дверь. Они яростно сражаются, эти защитники, и атака на баррикады захлебывается. Даже солдаты в панцирях приходят в себя и отвоевывают числом и умением то, чего им недостает по части грубой силы.

Гарстаг рычит и врубает цепной меч на большую мощность. Слерт может делать, что ему угодно.

— Хватит бездельничать! — раздраженно передает он по воксу союзникам и ускоряет шаги. — Порвите их в клочья!

Глава восемнадцатая

Наконец-то. Наконец-то снова идет бой, настоящий бой. Бой, в котором можно ощутить боль, бой-испытание.

Мышцы Драгана охватывает огонь. С его боевой руки стекают кровь и хладагент доспеха. В его болтере почти не осталось снарядов, а его броня покрыта вмятинами и опалена.

По длинному коридору к нему несется Белый Консул. Все нападающие уже внутри цитадели — часть быстро расползающейся заразы. Несущие Слово беснуются, полностью предавшись любимому ими ужасу и зверствам. Танки ползут по узким улочкам и взбираются на крутые мосты в сопровождении целых отделений Несломленных. Повсюду вспыхивают пожары, пылают горючие размывы масла и все затягивает дымом, отчего воздух становится удушливо-горьким.

Драган видит, как одного из Несломленных разрывает в клочья выстрелами из по меньшей мере двух болтеров. Он видит, как единственный Несущий Слово бронзовой секирой истребляет целую группу Преторианцев Сабатина. Бойня теперь царит повсюду — они среди врагов, в их залах и коридорах, в их подземельях и командных башнях.

Белый Консул врезается в него, и двое обмениваются сокрушительными ударами. Драгану приходится постараться, чтобы отбить клешней удар силового меча, оттолкнуть космодесантника и добраться до его яремной вены.

Эти противники быстры, точны, работают тесными группами, где один прикрывает другого, и где все наступают разом. Драган уже видит приближающиеся новые локаторные сигналы — враги спешат присоединиться к побоищу.

Он с криком наносит удар клешней, отшвыривая Белого Консула к уже покосившейся колонне. Крутанувшись на месте, он пытается вытащить пистолет и прицелиться, однако с его противником еще не покончено — тот снова несется на него, перехватив силовой меч двумя руками.

Драган чувствует, как лезвие находит плоть, прокусив множество слоев грязи, отшелушившейся кожи и гниющего керамита. Он отшатывается, сильно качнувшись назад и чуть не выдернув меч из руки Консула. Клешня со свистом рассекает воздух, нанеся молниеносный удар в район диафрагмы противника и распоров силовые кабели. Насаженный на когти, космодесантник все еще продолжает сражаться — он тянется за пистолетом, чтобы выстрелить в упор.

И это ему почти удается. Драган резко вздергивает когти вверх, поднимая соперника в воздух и разрывая его легкие. Затем из собственного пистолета он стреляет прямо в латный воротник космодесантника, одним выстрелом раскурочивая его горло.

После этого он снова приходит в движение — стряхивает труп с когтей и бежит, используя силу и скорость, которые еще сохранил, в то время как его боевые братья, пошатываясь и подволакивая ноги, тащатся позади.

В дальнем конце галереи крыша обвалилась после попадания снаряда из пушки «Громового ястреба», и внутрь просачивается смог — детище шторма снаружи. Драган едва различает очертания горящих башен вдали. Над ними все еще полощутся фрагменты пустотных щитов, однако башни облеплены катерами, словно роем сердитых пчел. Сейчас захватчики уже пробиваются к внутренним оборонительным рубежам цитадели, с боем продвигаясь по каждой ключевой артерии и каждой дамбе. Наступление упорно и неотвратимо, оборона свирепа и самоотверженна. Да и как иначе? Им ведь некуда отступать.

Еще один космодесантник несется навстречу ему, окруженный, словно нимбом, волной огня от засевших в укрытии Преторианцев. Драган тратит на него последние болтерные снаряды, но чуть промахивается. Он способен восхищаться их преданностью, даже их мастерством, но, по правде, эти противники для него — лишь символы. Препятствия, которые следует преодолеть, точильный камень для его умений.

Двое сходятся в поединке, клинок против клешни, и их движения становятся настолько быстрыми, что почти размываются. Драган снова получает удар и отступает. Его враг преследует его, делая ложный выпад перед атакой, но Драган крупнее и сильнее, и его тело переполнено Дарами божества. Он бьет клешней, свирепый рассекающий удар, который поражает противника в нагрудник и вспарывает доспех. Там, куда пришелся удар отравленных когтей, тут же внедряются фаги, а кровь становится гуще, чем должна быть, — однако космодесантник все еще сражается, вгоняя меч в живот Драгана, раз и два, и клинок с хлюпаньем рассекает мышцы.

Драган вскрикивает. Теперь он по-настоящему зол. Он бодает космодесантника в лицо, и их шлемы с треском сталкиваются. Он бьет головой еще раз, а затем наносит тяжелый удар противнику в грудь, прямо в расколотый нагрудник. Линза разбивается, брызжет кровь. На секунду Драгану кажется, что дело сделано, однако космодесантник вновь совершает выпад мечом, целя в горло. Драган отдергивает голову, и смертоносное острие пролетает в пальце от его подбородка.

Он наносит последний удар, вложив в него весь свой вес и всю ярость, словно вбивает столб в твердую землю. Удар гнет керамит и врезается в плоть под ним. Драган чувствует, как раскалывается череп, как бьет горячая жидкость, и понимает, что этого — наконец-то — достаточно. Когда он выпрямляется в поисках новой жертвы, то едва дышит, весь покрытый потом, а оба его сердца неистово стучат.

Стена перед ним рушится, разлетается в куски от того, что в нее врезается нечто колоссальное. Он слышит рокот, стук моторов и рев, искаженный динамиками вокса. Затем из облака пыли и обломков выдвигается дредноут. Он словно несется на крыльях боевых кличей, но, прежде чем вспыхивают дула штурмовой пушки, Драган успевает разобрать только имя:

— Иеремия!

Он бросается на пол, и мир растворяется в рокоте взрыва. Локаторные руны на его взбесившемся визоре гаснут, и он понимает, что гибнут его братья.

— Дерьмо! — рычит он, перелезая через труп только что убитого им десантника и протягивая руку к его болтеру.

Дредноут, покачиваясь, надвигается. Он тяжело шагает сквозь груды мусора, смешавшиеся осколки стали и скалобетона. Белые Консулы наступают следом, используя его как прикрытие, и Драган видит, как двое Несущих Слово попадают под огонь и разлетаются в клочья.

Он быстро делает мысленный подсчет — выжившие Несломленные в галерее против Консулов — и понимает, что им не выиграть этот бой.

— Дерьмо, — снова произносит он, хватая болтер и готовясь вскочить на ноги.

Но не успевает. У него из-за спины, с лестничного пролета, который они только что захватили ценой собственной крови, выдвигается нечто еще более громадное.

Освобожденный из тюрьмы на «Милосердии», Наум кажется до абсурда огромным, словно он наконец-то распрямился, расправил конечности и дал волю легким и животу. Он входит в разрушенную галерею, и его гигантские плечи пропахивают борозды в сводчатом потолке, усыпая его путь хлопьями штукатурки. Как и остальные Несломленные, он не выглядит разъяренным — его челюсть отвисла, а крошечные глаза, едва видимые среди всей этой брони и плоти, медленно моргают, словно ослепленные светом. Он покрыт кровью. Кровь стекает с его когтей, а в одном кулаке он все еще сжимает растерзанного Белого Консула, словно ребенок, волочащий полузабытую куклу.

Дредноут направляет всю мощь на него, издавая громоподобные боевые кличи и поливая кожистую шкуру левиафана снарядами. Космодесантники следуют его примеру, создав собственный хор болтерного огня. Но Наум даже не вскрикивает. Снаряды врезаются в него, вырывая куски доспеха и плоти. Качнувшись назад на огромных полусогнутых ногах, Наум продолжает движение. Он пригибается и выставляет плечи вперед, прикрываясь от обстрела. Отбрасывая в сторону измочаленный труп, он тянется к новому источнику боли. Когда хелбрут проходит мимо, надвигаясь на дредноут, Драган видит, как крошечное лицо Наума искажается гримасой недоумения и боли. Другие выжившие, и Несломленные, и Несущие Слово, встают и присоединяются к атаке. Схватка быстро накаляется — повсюду вокруг разрываются снаряды, еще одна колонна разлетается на куски, осыпая всех каменным крошевом.

Драган встает и прицеливается, не обращая внимания на текущую по груди кровь. Но в этот самый момент комм взрывается сверхсрочным вызовом от Филемона:

«Висельник, отступай к моей позиции».

— Ты что, спятил? — рычит Драган, открывая огонь.

Он пригибается, стараясь поймать в прицел проклятый дредноут прежде, чем Наум полностью закроет поле зрения.

— Мы почти подобрались к центру.

«В том-то и дело. Оглянись вокруг. Сколько Несущих Слово участвуют в твоей атаке?»

Почти никого. Всю тяжесть наступления взяли на себя Несломленные, и они дорого платят за это. Пока он смотрит, еще один чумной десантник отброшен на землю яростными выстрелами штурмовой пушки, разбившей его броню. Наум вплотную приближается к обидчикам, размахивая чудовищными кулаками и наконец-то издавая гневный вопль.

«Воркс позволил ситуации выйти из-под контроля, — продолжает Филемон. — Ты знаешь это, брат. Нас используют. И он не выступит против них, пока не будет слишком поздно».

Драган колеблется, снова пригибаясь. Крещендо болтерного огня заглушает все остальные звуки, и еще одна стена грозит обрушиться в ближайшие секунды. Он видит, как Белый Консул падает под шквальным огнем, и как еще одного Несломленного разносит в труху. Два гиганта сближаются для рукопашной, и каменная кладка вокруг них разлетается во все стороны.

«Они ползут по туннелям, загоняя смертных. Ты понимаешь, что они задумали. Они захватят крепость нашими руками, но для них это просто алтарь. Он этого не видит. Висельник — отступай сюда. Кому-то нужно действовать».

Драган изрыгает проклятие. Его встроенные тактические карты сбоят, но он все же замечает явные закономерности — силы Несущих Слово игнорируют основные узлы обороны и направляются в жилые зоны.

Демоны его побери. Воркс всегда был доверчивым глупцом. Этого следовало ожидать с самого начала.

— Где ты? — передает по воксу Драган.

Он отступает, не прекращая стрельбу. Наум тем временем избивает дредноут — наносит могучие, полновесные удары двумя кулаками сразу.

«На три уровня ниже. Приведи с собой всех, кого можешь. Фанатики — наши враги».

Драган в последний раз поднимает взгляд. Сражение двух колоссов уже приняло катастрофические масштабы, и Науму приходится несладко. Драгану хотелось бы посмотреть на это, но он не обманывает себя — ему никак не повлиять на исход поединка.

Его накрывает мерзкое предчувствие. Он слишком рвался в бой, слишком хотел пустить в ход те умения, которые так долго оставались невостребованными. Они все рвались.

— Понял тебя, — передает он и начинает действовать.

Он может призвать еще многих. Может отвести их и собрать на позиции Филемона.

Это значит работать против Воркса. Это значит использовать шанс. Несмотря на все — и его долгое недовольство, и осознание собственной судьбы, и заносчивость, и самоуверенность, — надо сделать еще один шаг. Возможно, сейчас единственный оставшийся отблеск его былой личности — железная дисциплина — сдает последние позиции.

Когда выпадает возможность, ты должен ею воспользоваться.

Он оглядывается на Наума, полностью погруженного в поединок. Удары, которыми обмениваются эти двое, должны войти в историю. Почти с сожалением Драган включает канал связи с Несломленными в его непосредственном подчинении.

— Отступайте, — передает он.

Затем отходит к лестнице, не прекращая огонь.

— Сгруппироваться на следующих координатах. У нас новые цели. Повторяю, у нас новые цели.

Слерту нравится под землей. Слепота в таких местах — отнюдь не увечье, а к ощущению надвигающихся на него старых, холодных стен он давно привык.

Он обнаруживает тела, тысячи тел, по большей части очень близко. Они, имперцы, спрятали их сюда, схоронили, словно золото в подземельях этой древней крепости. Возможно, они считали, что их подопечные будут тут в безопасности. Отчасти это можно понять. В обычные времена крепость-монастырь ордена Космодесанта — одно из самых безопасных мест в Галактике. Но, как Воркс напоминал им при каждом удобном случае, эти времена вряд ли можно называть обычными. Белым Консулам не повезло. Их отрезали от остальных, оставили болтаться в одиночестве на ветру, и их сила расточилась в войне на краю реального пространства. В этой ситуации они поступили так, как приказывали им девять тысячелетий их учения, — спрятались за стены и собрали все оставшиеся силы, — но такие способы больше не работали в той реальности, где демон мог возникнуть в воздухе по щелчку пальцев. Хозяева этого мира, расположенного так близко к эпицентру Разлома Абаддона, уже отчасти потерпели поражение, еще до того как «Милосердие» прибыло сюда, а сейчас происходит лишь финальный акт пьесы. Несмотря на всю болтовню об испытаниях и опасности, Воркс, вероятно, понимал, что они не особо рискуют.

Настоящая опасность совсем не в этом. Вот величайший исторический урок, который всегда был очевиден Гвардии Смерти: редко настоящим врагом оказывается тот, кого ты видишь, кто стоит перед тобой с мечом в руке, и намного чаще — тот, кого не замечаешь, кто таится в тени, или в прошлом, или в тебе самом. Он свивается там клубком и выжидает момента, когда все планы летят к чертям.

Слерт не один. Он совершает паломничество в глубь подземелий с телохранителями, Несломленными из его отделения, ковыляющими сквозь мрак в своих фосфорически-бледных доспехах. С ним также рабы и сервиторы, волокущие устройства, которые он с такой любовью доставил с «Милосердия». Они огромны, эти машины, и отмечены клеймом божества. Их волокут на ржавых, изорванных гусеницах. Они шипят и охают, словно их мучает подагра, питаемые привычной смесью механического и живого и утыканные сосудами, в которых колышутся темные жидкости.

Слерту не хотелось бы их потерять. Он вложил в них много усилий, устанавливая мехи и совершенствуя помпы. Несмотря на их видимую основательность, они очень хрупкие — единственное удачное попадание болтерного снаряда пробьет сливные емкости и затопит переходники, — и поэтому он спускается еще ниже, выставляя спереди и сзади кордоны из Несломленных, крадясь по узким туннелям заброшенного фундамента цитадели.

Все это время его божественные глаза не остаются без дела. Они смотрят вверх, смотрят наружу, фокусируясь и помаргивая под кожей. Он видит созвездия душ наверху, плотно скучившиеся, похожие на мерцающие коралловые поля под угольно-черным океаном. В таких местах мало часовых, потому что хранители замка заняты в других его частях. По крайней мере, он должен на это надеяться.

Времени тоже мало. Так долго они могли располагать всем временем во Вселенной, в Оке и за его пределами, но сейчас оно бежит, старя их, стачивая, как камни. Может, это всего лишь выброс, отклонение, и Долгая война вернется в привычное русло. Слерт еще не решил, какой вариант для него предпочтительнее.

Он моргает. Он чувствует их боль, их страхи, жгучий привкус ожидания, исходящий от смертных.

Слерт был бы не прочь взглянуть на примарха, исследовать его своими острыми глазами. Он был бы не прочь попасть во Дворец и узреть — пусть хотя бы на миг — все те великолепные напасти, что породило это сверхчеловеческое тело. По этой причине — как и по многим другим — он все еще придерживался пути Воркса, который должен был привести их обратно, к Мортариону. Всем известно, что он вернулся, однако не многим пока удалось увидеться с ним. Сражаться рядом с ним, во главе легиона, прямо как в эпоху Чудес — это могло бы стать апофеозом всей жизни Слерта. Это бы оправдало бесконечную и утомительную возню в лабораториях и банках токсинов.

Но сейчас им до этого далеко. Они в самом сердце разоренных земель, запертые в одной клетке с двумя врагами, мечтающими уничтожить их. И математика не сулит ничего хорошего. Авгуры не сулят ничего хорошего. Необходимо сделать что-то, чтобы склонить чаши весов в их пользу, поэтому ему пришлось оставить все сражение на Гарстага и ползти этим тернистым путем у самых корней мира.

Слерт нажимает, заставляя бригады рабов шевелиться быстрее. Он слышит отчеты Несломленных, шлепающих по затопленным подземельям, а его многочисленные глаза довершают остальное.

Когда его потрепанная кавалькада наконец-то вырывается наружу, выплескиваясь из длинных и запутанных колодезных шахт, ее приветствуют вопли ужаса и паника. Слерт улыбается, энергично перебираясь через край обветшавшего колодца, и хромает навстречу им. Смертные, числом несколько сотен, запертые в зале, который они, вероятно, считали абсолютно безопасным — и вот чудовища прорываются к ним прямо сквозь пол. Как кошмарно для них. Как похоже на все страшные сны, которые им когда-либо снились.

— Успокойтесь, — произносит он, забавляясь их реакцией.

Это просто одно из многих убежищ, которые ему надо обработать. Все механизмы уже подняты вверх сильными, мозолистыми руками.

— Поверьте мне, это к лучшему.

Смертные пытаются бежать, но не могут выбраться из комнаты. Они словно крысы в ловушке. Слерт глядит на них, моргая множеством глаз. Он видит течение крови в сплетении их сосудов, словно узор веток на фоне зимнего неба. Он не сказал им ни слова неправды. Даже здесь, внизу, они могут слышать приближающийся рев сражения. Сюда идут те, кого меньше всего волнует их благополучие, так что все это в самом деле к лучшему. Сейчас они цепляются друг за друга, пытаясь открыть двери.

— Начинайте! — приказывает Слерт рабам, и машины устанавливают на нужные позиции. — Как можно быстрее.

Много времени это не занимает. Поначалу он чувствует запах и ощущает холодок, когда воздух вырывается из зала. Хотя он и не способен видеть, но знает, что происходит. Сейчас начнут раскрываться первые цветы, а за ними последуют личинки, которые он так тщательно собирал. Это должно быть очень, очень красиво.

— Попытайтесь расслабиться, — говорит Слерт, вспоминая, как то же самое происходило в пустоте в те давние времена, до того как они узнали обо всех этих вещах, и насколько лучше стало с тех пор. — В тишине все пройдет намного легче.

Глава девятнадцатая

Кледо охотится. Ему это нравится — оторваться от медленно ползущей варбанды и убраться подальше, почти в одиночестве. С собой он берет только шестерых Несломленных из тех, кто не особенно перегружен Дарами и способен пободрее шевелить копытами. Вместе они прорубают дорогу сквозь периферийные стычки, подальше от эпицентра боя, где грохочут танки, и пробиваются все выше, все дальше, по все более тесным коридорам.

У Кледо есть определенные умения. Он не из тех, кто способен лишь играть мускулами и вспарывать вены врагов, — нет, он может создавать дымку, обманывающую противников, и ослепляющие туманы. Это, конечно, не настоящая магия, не твердое и уверенное понимание основных принципов варпа, а только поверхностные познания в оптике, в хрупкой психологии, знакомство с обезоруживающими свойствами шепота и секундного колебания.

Разумеется, подобное не работает на отродьях Трупа-Императора. С космодесантниками надо сражаться, если от них нельзя ускользнуть, и воители в этой твердыне оказались, к величайшему раздражению Кледо, настолько умелыми, насколько вообще ему попадались. Его группа из семи бойцов сейчас сократилась до четырех, а в отместку они сумели прикончить всего одного противника. Если бы не вмешательство воинов Плачущей Завесы на одном из открытых участков, они бы, вполне вероятно, все уже полегли.

После этого они ускользают, оставив фанатиков сражаться. Постыдное деяние, как кое-кто мог бы подумать, противоречащее всей философии старого легиона. Кледо известно, что он явно не лучший образчик геносемени Мортариона. Он слишком склонен к индивидуализму, его моральные устои слишком неоднозначны.

В нем нет веры — по крайней мере, истинной веры, — лишь благодарность за те возможности, которые дали ему его сан и знания. Воркс, кажется, понимает это, поэтому приказ, который он дал Кледо, — а именно вырваться вперед и найти хозяина цитадели, — устраивает все заинтересованные стороны.

Захватчики теперь беспрепятственно продвигаются вперед. Кледо слышит рокот сражения в каждом коридоре, похожий на шум прибоя и нарастающий, как уровень воды в шлюзе. Цитадель повержена, сдавлена со всех сторон и задыхается под весом обрушившихся на нее сил. Кледо все еще не может поверить, что тут так мало отродий Трупа-Императора, и может только предположить, что они стали жертвами разверзшегося апокалипсиса.

Он останавливается, опустившись на колени и положив болт-пистолет на пол перед собой. Трое его спутников замирают во мраке, и слышится лишь мягкий звук их дыхания сквозь погнутые и разбитые решетки воксов.

Кледо принюхивается. Воздух пропитан едким запахом, и это не только вонь страха и пролитой крови, но и что-то еще. Что-то знакомое, что-то восхитительное.

Геносемя. Ряды и ряды колб, наполненные им, выстроившиеся в хранилищах, где поддерживается оптимальная температура, и защищенные поблескивающими стазисными полями. Он должен был знать, что они приближаются к цели — это один из центральных оплотов обороны, огромная восьмиугольная башня, которую противники пытались удержать изо всех сил. Вероятно, их убивает мысль, что она скоро падет. На всех нижних уровнях кипит яростная схватка, что и позволило Кледо и его молчаливому отделению проникнуть так далеко.

Кледо обнаруживает, что истекает слюной. Он крадется вперед, внимательно вглядываясь в темноту коридора. Обогнув острый угол, он видит открытую галерею, опаленную и испещренную пулевыми отверстиями и засыпанную телами убитых. Примерно посередине галереи, по правую руку, в стене дверной проем, двери из которого были вырваны ударом болтерного снаряда. Сквозь пролом с зубчатыми краями бьет свет, после всего здешнего сумрака яркий, как в операционной. Кледо замечает смутное, очень быстрое мерцание люменов. Химический запах здесь становится сильнее. Эти тайники везде пахнут одинаково, где бы ты их ни обнаружил. Они построены по лекалам Марса и никогда не меняются. Апотекарий на секунду ухмыляется от мысли, что на любом из этих оплотов, даже на Чогорисе, даже на Фенрисе, есть такое вот хранилище — маленький островок владений техножрецов, встроенный в любой монастырь любого ордена.

В глубине души имперцы знают то же, что знает Кледо: тело — это просто очередная машина, с которой можно возиться, можно улучшать ее и надстраивать. Однако они еще не додумались до другой истины, по крайней мере большинство из них: что машины тоже в точности похожи на тела, и, по сути, нет ничего сложного в том, чтобы стереть эту линию различия с другой стороны, если, конечно, тебе этого захочется.

На секунду ему кажется, что путь к хранилищу открыт. Он снова крадется вперед, приподнимаясь с четверенек, и от запаха всех этих выстроившихся на полках колб у него бурчит в животе. Ох, какие наслаждения сулит ему содержимое этих стеклянных цилиндров! Ох, какие чудеса он сможет сотворить! Но тут апотекарий замирает. Что-то движется на дальнем конце коридора, что-то, даже не пытающееся скрываться, спешащее прямо из другого поединка. Кледо мгновенно понимает, что нашел то, за чем охотился. Это выше остальных, в шлеме с гребнем и доспехах, покрытых копотью. В руках у него громовой молот, хотя энергетические поля оружия отчего-то потухли. Молот покрыт черной, запекшейся кровью. С воином двое других, судя по виду, просто слуги. Они тоже изрядно потрепаны в бою, покрыты видимыми боевыми отметинами и вооружены зазубренными мечами. Все трое спешат по разрушенному коридору к выбитым дверям, явно намереваясь организовать там последнюю оборону.

Кледо открывает защищенный канал связи с Ворксом. При этом он использует устройство, которое ему выдал сам Воркс, позволяющее пробиться сквозь все шипение и статику и прямо говорить с командиром.

— Цель обнаружена. Вступлю в бой, но тебе лучше поторопиться — здесь есть кое-какие лакомства, и я жажду до них добраться.

Затем он атакует, и его воины следуют за ним. Белые Консулы тоже движутся — чуть быстрее, в их движениях чуть больше целеустремленности, вызванной гневом, той острой грани отчаяния, которая предшествует гибели.

Когда приходит время первых ударов, Кледо практически хихикает.

«Это будет ужасно, — думает он, — как и всегда».

Воркс наблюдает за ходом событий. Пока что он так и не занес в гневе косу. Он смотрит, как горит цитадель, и это не доставляет ему удовольствия.

Он спустился на планету в «Громовом ястребе» по имени «Тхар». С большой высоты он видел кольца огня вокруг всей твердыни, которая, как он знает из истории, называется Вигилия Карцерис. Воркс знает, что она была средоточием власти в этом субсекторе на протяжении всей Долгой войны, а также примерным образчиком имперской системы управления.

В этой системе многое достойно восхищения, хотя Воркс и считает ее ошибочной. Врагов следует мерить не по тому, согласен ты с ними или нет, поскольку существует множество точек несогласия, но по тому, насколько твердо они придерживаются своей философии. Вот почему Воркс презирает Тысячу Сынов — ведь они обманывают себя и в том, что делают, и в том, кем являются. Однако он ни разу не насмехался над другой живой душой, союзником или противником, если у них хватало смелости взглянуть в глаза Вселенной, так, как они понимали ее, и нести ответственность за свои деяния.

Белые Консулы, насколько он знал, относились к последним. Они свили гнездо на скальном выступе и, словно соколы, вглядывались в кипение неспокойной водной массы внизу. И они куда больше, чем другие имперские ордены, осознавали ту грань безумия, на которой балансирует варп. Они могли обосноваться где-нибудь подальше, даже у границ крошечной империи своего мертвого примарха, и таким образом продержаться на пару столетий дольше. То, что они не сделали этого и выбрали вечный дозор над саженцами собственной роковой судьбы, достойно восхищения.

Воркс наблюдает за тем, как петля затягивается. Он обрабатывает потоки информации, принесенной тысячами рассеявшихся по полю боя биомеханических мух. Он чувствует гармонии борьбы и упрямства. Он одновременно слушает сотни вокс-передач, и его старый, искушенный разум отфильтровывает самое важное. Из этого складывается картина — пестрое живописное полотно, непрерывно меняющееся, сосредоточенное вокруг источников поступающих статистических данных.

Он следит за тем, как сражаются апостолы Плачущей Завесы, и не может справиться с легким отвращением. Их методы — то, как они сеют ужас и преклоняются перед болью, — эффективны, однако не находят отклика в его душе. Воркс знает, почему они это делают. Даже если допустить, что он не знал раньше, то все происходит, как говорил Филемон: варп над цитаделью стремительно утоньшается, и сущности с той стороны уже подплывают ближе. Чем больше мучений и боли причиняют апостолы, тем быстрее они достигнут цели. Как и предсказывал Слерт, они уже перенаправляют часть сил к катакомбам, немного жертвуя скоростью, чтобы пожать урожай иного рода.

Он видит, как Повелители Тишины берут на себя основную тяжесть наступления на верхних уровнях. Наблюдает за тем, как Драган возглавляет самое успешное ударное подразделение, используя Наума с беспримерной эффективностью. У Висельника так много дарований, думает он. Такой природный талант.

Воркс видит, как кольца обороны сминаются и рвутся одно за другим после свирепой схватки за каждый уровень. Он видит, как тучи чумных мух поднимаются с пылающей земли, проникая под шлемы вражеских солдат. Он смотрит на то, как Консулы собираются с силами и дают отпор снова и снова, цепляясь за каждое укрепление с проклятой решимостью. Даже когда они окружены пылающими телами собственных мертвецов, отрезаны, повержены многократно, они все равно продолжают набрасываться на захватчиков. Опустошив болтеры и израсходовав силовые батареи лазерного оружия, они берутся за мечи. Их генераторы расщепляющего поля взрываются, крошится сталь, и тогда они сжимают кулаки. Такая сила веры, думает Воркс. Такой слепой, впечатляющей и ошибочной веры.

Вскоре он уже направляет «Громовой ястреб» в самую гущу сражения, ныряя между шпилями, освещенными отблесками внутренних пожаров. Воздух превратился в яд — смесь фицелина и прометия, вязкую, как угрюмые моря, кипящие за краем утесов. Где-то, вероятно, подожгли хранилища топлива, и теперь клубы красно-черной сажи прокатываются над каждым открытым участком, обугливая стены и превращая всю цитадель в подобие оплавленной, покрытой пеплом свечи. Внутренние дворы завалены трупами. Некоторые уже лопаются, выпуская на волю облака крошечных фагов, которые вскоре захлестнут всю планету. Впереди Воркс видит остов катера, насаженный на обрушившиеся зубцы скалобетонных бастионов. Каркас корабля обгорел до угольной черноты и все еще густо дымится. На улицах далеко внизу валяются перевернутые танки, словно детские игрушки, их гусеницы перекручены, словно ленты. Несколько уцелевших боевых штандартов слабо колышутся на балконах, изорванные и дырявые. Аквилы, эти самые стойкие символы власти Императора-Трупа, разбиты и растоптаны.

Воркс подлетает ближе к высоким остроугольным башням с их готическими карнизами и куполами. Он видит оставшиеся очаги сопротивления, теперь лишь небольшие острова в море разрушения. И лишь тогда, покачиваясь в потоках горячего воздуха от городских пожаров, дрейфуя среди углей гибнущей империи, он наконец-то слышит вызов Кледо.

Кледо, хитроумный Кледо. Высланный вперед, чтобы отыскать величайшего воителя в этой обреченной крепости, единственного достойного умереть от руки самого Воркса. Воркс даже знает его имя — Саймар Ксаидиас. Он прослужил уже много веков и умрет так же, как жил, — несломленным, брызжущим дерзостью, полным этого приводящего в бешенство ложного достоинства.

«Тхар» разворачивается в направлении сигнала. Воркс не спешит. Сейчас Кледо наверняка уже ввязался в бой с противником, против которого у него нет шансов. «Громовой ястреб» с ревом ныряет под парапеты внутренней цитадели, ложась на крыло, чтобы избежать столкновения с опаленными стенами. Катер опускается к высокой балюстраде, засыпанной осколками кирпичей, и зависает над ней на запятнанных сажей турбинах. Воркс разворачивается в кресле, берет Неуклонную и покидает корабль, тяжело спрыгивая с подрагивающей платформы. Его сопровождают двенадцать телохранителей — все в терминаторских доспехах типа «Тартарос», вооруженные секирами, булавами и моргенштернами, все барахтающиеся, как в болоте, в собственных Дарах.

Снова приходит сообщение от Кледо: «Тут становится жарковато. Буду рад, если поспешишь».

Голос Хирурга звучит напряженно. Но Воркс не торопится. Вместо этого он наблюдает. То устройство, что он дал Кледо, не только и не столько, как представляется Хирургу, простая горошина вокса. В его свинцовое сердце заключено глазное яблоко демона, вырванное из глазницы прекрасноликого Хранителя Секретов и подчиненное терпеливой воле Воркса. Когда магистр осад закрывает глаза, он видит все, что происходит вокруг Кледо, — его объектив свисает с амулета на шее апотекария.

Таким образом, Воркс может праздно наблюдать за последней великой победой Ксаидиаса. Отослав телохранителей, чтобы запереть двери в соседние залы и тем устранить возможные помехи, Воркс следит за тем, как магистр ордена Белых Консулов швыряет громовой молот в грудь Кледо, разбивая керамит и загоняя осколки глубоко под испещренную язвами кожу. Он также видит, как менее могучие бойцы дерутся вокруг пары исполинов, что приводит к их взаимному уничтожению и еще нескольким необходимым смертям.

Но, по сути, важен только Ксаидиас. Его величественный вид полностью оправдывает надежды Воркса, и он намного превосходит Кледо. Это несоответствие почти постыдно — Ксаидиас практически избивает Кледо, заставляя того отступить на шаг, а потом еще на шаг, двумя взмахами молота. Кледо пытается в упор выпалить в него, но добивается лишь того, что его стрелковая рука изувечена. Разумеется, Ксаидиас вне себя от ярости и призывает своего Императора с каждым ударом. Его ярость ослепительна и создает собственный неуловимый ореол кинетической мощи. Цинизму Кледо тут не за что уцепиться, так что апотекария снова отбрасывают назад — он врезается спиной в стену, повреждая проржавевший генератор и выбивая целые фонтаны пыли.

А Воркс все еще не спешит. Входя в вестибюль, ведущий к хранилищам геносемени, он переступает через все еще теплые тела: Белых Консулов и Гвардейцев Смерти, космодесантников и Несломленных. Теперь он достаточно близко, чтобы по-настоящему слышать гулкий грохот и лязг побоища, хотя ему предстоит пройти еще несколько дверей.

Остальные вскоре гибнут — все, кроме тех двоих, которые его интересуют. Ксаидиас теряет товарищей, но то же происходит и с Кледо. Магистр ордена оказался для них крепким орешком. Теперь он наступает на пятящегося Хирурга, и в его кровавых линзах пылает огонь отмщения.

«Где... где ты?» — пыхтит Кледо, отбиваясь изо всех сил, чтобы просто остаться в живых.

Воркс не ускоряет шаги. Он видит, как Ксаидиас раскалывает шлем Кледо, обнажая узкое, источенное проказой лицо. Он видит, как мощным ударом магистр ордена ломает Кледо плечо, а затем, взмахнув зажатым в одной руке громовым молотом, отбрасывает Хирурга на залитый кровью пол.

Воркс переступает последний порог как раз вовремя, чтобы собственными глазами увидеть, как Ксаидиас хватает Кледо за подшлемник и вздергивает его безвольно обвисшее тело вверх лишь за тем, чтобы снова швырнуть на пол. Магистр ордена поднимает ногу и с выражением превосходства обрушивает ботинок на обнаженное лицо противника. Слышится хруст костей.

— Довольно, — произносит Воркс, принимая боевую стойку и потрясая Неуклонной.

Крутанувшись на месте, Ксаидиас разворачивается к вновь прибывшему. Пол вокруг него усыпан трупами, словно забытое поля боя на некоей заброшенной варварской планете. Несколько уцелевших люменов качаются и истекают маслом, брызгая слабыми фонтанами искр. Разбитая дверь в хранилище геносемени остается открытой, и магистр ордена стоит перед ней. Кледо — а точнее, то, что от него осталось, — слабо подергивается.

Воркс видит, что Ксаидиас вымотан. Он уже убил множество врагов, он сражался часами, сопротивляясь объединенным силам двух легионов и обрушивая на них все свое несгибаемое упорство. Его оружие сломано, его доспехи погнуты и пробиты, и все же он остается на ногах, он держится прямо, он сохраняет эту пружинистую, грозную поступь, выработанную неисчислимыми годами безжалостных тренировок.

— Уходи, — угрожающе произносит Ксаидиас, поднимая громовой молот.

Его голос, все еще сильный, чуть дрожит.

— Возвращайся обратно в ту бездну, откуда явился.

Это не составит труда. Сейчас вся Галактика превращается в ту самую бездну, по крайней мере в этом регионе.

— Я хочу, чтобы ты знал, — говорит Воркс на архаичном готике, стараясь, чтобы каждое слово было понятно. — Геносемя твоего ордена я уничтожу собственными руками. Мы не возьмем ничего. И ничего не оскверним.

К этому моменту Ксаидиас уже несется ему навстречу. Магистр вкладывает всего себя, и тело и душу, в первый удар. Его громовой молот с силой врезается в Неуклонную — сокрушительный удар, который даже Воркс сдерживает с трудом.

— Предатель! — шипит Ксаидиас.

Его голос искажает чистая ненависть преданного.

— Мы не станем уродовать трупы твоих воинов, — спокойно продолжает Воркс, отшвыривая Ксаидиаса и нанося удар древком косы. — А те, которых мы захватили живьем, удостоятся почетной смерти.

Ксаидиас быстр. Он силен, умен и действует четко. Еще один взмах молота отбрасывает Неуклонную в сторону, и магистр ордена устремляется в открывшуюся брешь, впечатывая сжатую в кулак латную перчатку в нагрудник Воркса.

— Трон выстоит! — ревет Ксаидиас. — Терра выстоит!

Ворксу приходится напрячься. Продолжать этот адский поединок сложно.

— Имена убитых будут записаны, — продолжает он, с усилием отражая тяжелые, стремительные удары громового молота. — Это своего рода бессмертие. Лучше, чем то, что тебе обещали.

Они кружат по залу. Воркс выше и массивнее, разбухшее творение божества, и Ксаидиасу приходится выбиваться из сил лишь для того, чтобы добраться до него. Магистр ордена уже ранен во множестве предыдущих поединков — Воркс видит, как зараза пульсирует в его жилах, но отчего-то не замедляет его.

— Свет воссияет вновь! — грохочет Ксаидиас.

И это, среди бесконечного пустого хвастовства и вранья, как раз и есть самое печальное.

Он никогда не воссияет. Света — подлинного света — нет уже десять тысячелетий. Кому и знать, как не Ворксу, — он видел собственными глазами, как изначальный проблеск надежды был задушен магистром войны, во славу богов, которым и он сам теперь служит.

А значит, пора покончить с этой болью. Пора покончить с заблуждениями. Лучше уж процветать во тьме, чем истошно биться о фальшивый призрак рассвета, словно ночной мотылек о лампу.

Последний удар Воркса не отличается ни быстротой, ни коварством — просто его невозможно остановить. Воркс бьет лезвием косы, вывернув руки и направив изогнутый клинок снизу вверх. Острие вонзается под нагрудник Ксаидиаса, впивается глубоко и не замедляет ход, вспарывая его основное сердце и рассекая легкие. Воркс вздергивает косу вверх, поднимая магистра ордена в воздух. Затем он проворачивает оружие в ране и чувствует, как кровь хлещет вниз по древку и брызжет на его латные перчатки.

Ксаидиас извивается, стараясь подчинить себе конечности, пытаясь нанести ответный удар, вернуть контроль над молотом, который он все еще крепко сжимает в руке. И, невероятно, на какую-то секунду это ему почти удастся. Он почти что наносит последний удар.

Но затем, неизбежно, он терпит поражение. Его пальцы наконец-то разжимаются, и молот с грохотом летит на пол. Последним падает на грудь его шлем. Преодолевая дрожь, магистр держал голову до последнего.

Воркс аккуратно опускает тело на землю. Он медленно вытаскивает клинок Неуклонной, чтобы не повредить больше уже и без того изуродованные доспехи. Ксаидиас падает плашмя, его голова запрокидывается. Воркс неловко наклоняется к трупу и отдает ему древний салют — тот самый, которым барбарусцы чествовали достойных убитых во времена, когда порча еще не обратила в прах все старые ритуалы.

Затем он поворачивается к Кледо. К тому времени, когда Воркс грузно нависает над распростертой фигурой Хирурга, Кледо уже еле дышит.

— Что... задержало тебя? — хрипит Кледо.

Воркс опускает голову ниже. Он видит, что Кледо выживет, если ему будет дозволено выжить. Древняя стойкость, признак их легиона, течет в каждом из них. Необходимо причинить немыслимый ущерб, проявить невероятную жестокость, чтобы прикончить Гвардейца Смерти.

— Я знаю, — произносит Воркс, наконец-то позволяя себе подпустить в слова толику яда.

У Кледо хватает наглости выглядеть огорошенным. Его налившийся кровью глаз моргает. Красная слюна, текущая из разорванного рта, пенится.

— Что ты знаешь?

Воркс склоняется еще немного ниже, так, чтобы заросшая грязью решетка его вокса почти касалась уха Кледо.

— Я знаю, что это был ты, — шипит он. — Ты ублюдок, Кледо. Я знаю, что это ты сбил корабль с курса.

VIII. ЖЕЛЕЗНЫЕ ТЕНИ

Глава двадцатая

Ударный крейсер, пилотируемый со сдержанной агрессией, характерной для его владельцев, быстро приближается. Воркс наблюдает, как он прорывается сквозь неубедительный кордон из двух фрегатов Пожирателей Миров и направляется прямиком к «Милосердию». Его матово-черные борта блестят от вспышек залпов по обеим сторонам, и он лавирует с решительностью, выделяющей его среди всех остальных космолетов.

— Разворот! — приказывает Воркс, взвешивая шансы своей команды. — Готовьтесь к бортовому залпу!

Многие оглядываются на него, но лишь Ховик — несчастная, полуживая Ховик — решается заговорить.

— Господин, мы уязвимы, — осторожно произносит она. — Лэнс-излучатели разряжены, оба борта повреждены.

У Воркса всего пару секунд уходит на то, чтобы убедиться — она права. Магистр осад мысленно упрекает себя: он слишком ликовал после уничтожения пушки класса «Нова» и позволил радости затмить благоразумие. После стольких лет ему бы следовало знать.

— Меткое наблюдение, — говорит он, кланяясь в знак признания ее правоты.

Он ни в коем случае не злопамятный командир.

— Тогда давай убираться отсюда. Ненадолго, просто чтобы привести все в порядок.

И снова приказы передаются по командной цепочке, только на сей раз их выкрикивают в большей спешке. Их атакуют со всех сторон, но ударный крейсер вызывает наибольшие опасения. Он мощно вооружен для сражения в космосе — достаточно, чтобы причинить «Милосердию» в его нынешнем состоянии неприятности, однако основную тревогу вызывает не сам корабль.

На этом крейсере наверняка есть космодесантники, и всем им не терпится взять «Милосердие» на абордаж и приступить к тому, ради чего они и были созданы. Если достаточное количество сумеет высадиться — принимая в расчет все то, что уже пришлось перенести судну, — это может привести к серьезному, трудно устранимому ущербу.

Так что они обратятся в бегство, пускай и ненадолго. Они оставят врагов позади, чтобы корабль мог восстановиться, а команда — вновь зарядить орудия. Им необходимо просто ненадолго убраться отсюда, после чего они решительно покончат с угрозой.

«Милосердие» неуклюже разворачивается, затем движется в направлении края сферы сражения. Этот маневр стоит ему еще парочки лазерных залпов вдоль хребта. Ряд биовоздухопроводов выходит из строя, но затем корабль набирает скорость.

Воркс пристально следит за авгурами. Ударный крейсер Железных Теней преследует их на максимальной скорости, его турбины раскалены добела, и вскоре он окажется в зоне действия бомбардировочных пушек.

— Висельник, — передает он по воксу. — Как там орудия?

Драган отвечает не сразу. Воркс слышит по аудиосвязи выстрел, а затем некий звук, который вполне может быть падением мертвого тела.

«Батареи правого борта смогут вести огонь через двадцать минут, — в конце концов слышится голос Драгана, как обычно, недовольный. — Чертова халатность».

Воркс передергивается. Он не вполне одобряет слишком рьяное отношение Драгана к членам команды, которые и так стараются изо всех сил.

— Отлично, — вслух произносит он. — Отчитайся, когда будете готовы.

Они продолжают бегство. Сфера сражения все еще полна кораблей и все еще опасна. Новые лазерные удары рассыпаются по задним пустотным щитам калейдоскопом неоновых всполохов. «Милосердие» чуть отклоняется от курса, сопротивляясь обстрелу, и металл палуб визжит от напряжения.

Далеко внизу, на Агрипинаа, начинается высадка. Коссалакс слишком рано начал боевые действия на поверхности, поскольку орбитальная зона еще отнюдь не захвачена. Краем глаза Воркс замечает, как большие посадочные модули сыплются из транспортников, целые ряды, вываливающиеся из крепежных ячеек и горящие в богатой метаном атмосфере мира-кузницы. Это рискованная игра. Подобная нетерпеливость может оказаться как сокрушительным ударом по обороне противника, ударом, который заставит замолчать их наземные лазерные батареи и откроет шлюзы для нашествия, так и сильно отсрочить победу, если слишком много транспортников будет уничтожено, и флоту придется рассеять внимание между двумя целями.

Воркс видит, что Кровавые Ангелы уже отвечают на вызов — они несутся к угольно-черному континенту внизу и рвутся вступить в ближний бой с тем же рвением, что и Пожиратели Миров. Какие же они все энтузиасты. Как охотно позволяют ярости затмить здравый смысл.

В корабле чувствуется что-то неправильное. «Милосердие» мелко дрожит, не прерывая бег. Воркс смотрит сквозь лобовые иллюминаторы. Он видит, что слой кораблей впереди становится тоньше, открытый космос зовет. Им необходима лишь короткая передышка, небольшая пауза, чтобы пустить в ход регенерационные способности «Милосердия».

— Раз, два, три, — беззвучно произносит Воркс.

Кледо делает ход. Вот он, подходящий момент. Вот его шанс.

Весь корабль в смятении. Популяция носится от поста к посту, падает и кубарем катится по палубам. Несломленные движутся к назначенным позициям, готовясь к неминуемому абордажу. Да и сам корабль, это гигантское дремлющее сознание, сейчас слишком занят собой и устранением причиненного ему ущерба.

Он движется быстро, объятый тьмой. Он много раз репетировал этот маршрут и знает, чего следует избегать и от встречи с кем уклониться. Даже во всем этом безумии скоро заметят, что Хирург не в апотекарионе, значит, у него мало времени.

Кледо до крайности возбужден. Его сердца бьются чаще, как в те моменты, когда он экспериментирует с иглами. В обычной ситуации у него не было бы шансов возглавить такую большую варбанду. Он не боец, и это все еще имеет значение для тех, кто пришел из старого легиона. Однако два факта играют ему на руку. Во-первых, слабость Воркса. Магистр осад слишком долго предавался навязчивым идеям, забыв о непосредственных обязанностях. Он стал слишком меланхоличен и мягок и полностью увлечен искусствами, которые лучше бы оставить Счетоводу. И опять же Мортарион. Кледо придерживался тех же взглядов, что и Драган, который не скрывал недовольства призывом примарха. Великие воители-монархи прошлого должны были оставаться в прошлом. Сейчас новая эпоха, и ей нужны новые орудия.

Вторая причина повсюду вокруг него. Все знают, что «Милосердие» меняется. Все говорят об этом. Все обходят препятствия на изменившихся палубах и отпихивают в сторону пульсирующие кабели-артерии. Это стало общим местом, чем-то, чему улыбаются в минуты легкой задумчивости, если приходит желание поразмыслить о том, как все закончится.

Кледо очень мало разбирается в механике космического корабля, зато отлично представляет, как работает живое тело. Он знает, как подавить волю и заставить плоть повиноваться. Знает, как подчинить себе любое разумное существо, как чередовать боль с облегчением в такой точной пропорции, что вскоре они будут жить лишь для того, чтобы служить ему, чтобы выполнять его желания и воплощать его замыслы.

«Милосердие» становится живым существом. Значит, он может управлять «Милосердием», а если он управляет «Милосердием», то управляет и Повелителями Тишины.

Его доспехи обильно украшены инструментами его ремесла. Со свернувшихся в петли трубок свисают иглы; на механических руках-захватах болтаются сверла. На спине висят тяжелые канистры, все как одна наполненные отборными зельями из его тайных хранилищ. Филемону нравится считать себя мастером оккультных искусств, а Слерт полагает, что он искуснейший из алхимиков, но Кледо, всеми забытый Кледо, может сравниться с ними обоими. Эти двое поглощены собственными долгими партиями и непостоянными союзами. Драган будет нелюдимо строить планы, а Гарстаг грызть удила ради перспективы неограниченных убийств, однако им не хватает решимости для того, чтобы действовать, в отличие от него, Кледо.

Он пробирается все ниже, ступая теми тропами, о существовании которых подозревает очень мало Несломленных. Воздух становится жарче, влажнее, душнее. Сабатоны Хирурга проваливаются глубоко в губчатую субстанцию, и на ее поверхности выступает блестящая жидкость. Здесь сосредоточено множество труб, переплетающихся, идущих пучками параллельно друг другу. Они пульсируют в некоем подобии ритма. Это уже очень напоминает биение сердца.

Вот где все начинается. Кледо много лет изучал эти отсеки, забирая пробы и проводя анализы. Стены здесь уже не стоят под прямыми углами — они изгибаются, и вьются, и дрожат при прикосновении.

Он идет дальше, раздвигая завесы из бледно-зеленой органики, и на перчатках остается липкая желчь. Трубы покрыты нитками темных сосудов. Пол влажен и пузырится. Шум механизмов давно ушел в прошлое, сменившись этим приглушенным биением протосердца. Везде летают чумные мухи. Их инстинктивно привлекает тот факт, который Воркс пока так и не сумел признать, — сознание не просто пустило здесь корни. Оно расцвело и разрослось, запуская усики восприятия во все структуры корабля, превращая железо в плоть, а адамантий в кости.

Кледо достигает цели — огромного зала, на много метров в ширину и в высоту, хотя точные его размеры теряются в дымке парящих тут частиц. Здесь содрогается что-то большое и дряблое, висящее на переплетенных сухожилиях и полускрытое отростками хряща. Оно само по себе разделено на отсеки — пятнистые мешки, то надувающиеся, то опадающие.

Хирург приступает к работе. Он подготавливает колбы и подсоединяет различные канистры. Инъекции потекут по его предплечью в иглы, которые он прикрепил к тыльной части руки ради лучшего контроля. Дозы, которые ему придется ввести, велики, — «Милосердие» колоссальное существо, — и поэтому их надо подавать очень аккуратно.

Атмосфера в зале меняется. Мухи подлетают ближе, жужжат, набрасываются на него, ползут по инструментам. Он смахивает несколько в сторону, чувствуя, как их толстые тельца размазываются по ладоням, и продолжает работу. Сверху до него смутно доносятся шумы и движения космического боя — ударные волны, которые распространяются от палубы к палубе, пока не гаснут в нижних резервуарах и отстойниках.

Кледо готов. Он переводит дыхание. Обе его руки ощетиниваются инжекторами длиной с тело ребенка, и каждый из них подключен к сосудам с коктейлями нейротоксинов у него за спиной.

Кледо очень редко прибегает к молитвам. В нем слишком мало веры. Однако на этот раз он шепчет — просто несколько слов, просто на тот случай, если нечто прислушивается.

— Руководи мной, — выдыхает он, — и я устрою такую бойню в твою честь, что восплачут небеса.

Затем он вгоняет иглы по самую рукоять, и поршни синхронно вдавливаются.

Драган орет. Он расхаживает вдоль длинных артиллерийских батарей. Сотни членов команды из последних сил стараются привести орудия в боеготовность.

Некоторые гаубицы полностью уничтожены — они превратились в обрубки расплавленного металла, похоронившие под собой расчеты. Другие просто откатились в сторону, и команды тянут их за проржавевшие цепи, вкатывая орудия обратно на рельсы.

Стволы всех уцелевших пушек направлены почти вертикально вверх — лафетами они упираются в палубу, а дулами смотрят в орудийные порты. За ними поблескивает тонкая вуаль пустотных щитов, которая внезапно кажется очень ненадежной. Во время боя на артиллерийской палубе находиться крайне опасно — эта одна из зон, куда в первую очередь метят противники, а, учитывая необходимость отверстий для стрельбы, мощный удар выдавит отсюда в космос всю атмосферу быстрее, чем из практически любого другого участка.

Надо действовать быстрее. Эти работы должны проводиться намного эффективнее. У Драгана, в отличие от Непреображенных, есть доступ к тактическим данным, и на сканерах дальнего действия он видит приближающихся хищников. Те уже открыли огонь, целясь в корму, — пока вне зоны поражения, но враг быстро сокращает разрыв. В данный момент «Милосердие» лишено зубов, медлительно и уязвимо.

Драган удивлен собственной горячностью. Он никогда не собирался так напрягаться ради Воркса, и уж точно не в этой битве. Было сложно забыть слова Тифа, и они до сих пор звенели в его мозгу — однако во время боя преданность имеет свойство укрепляться. Теперь речь идет о выживании, и Драган не поставит собственное выживание под угрозу. Не здесь, пока нет.

Он видит Кодада, капитана артиллеристов, и размашисто шагает к нему, отпихивая с пути подвернувшиеся стойки с боеприпасами.

— Нам нужно дать залп сейчас! — рычит он.

Кодад кивает. Лицо артиллериста залито грязью и потом. В каждом закоулке и под каждой аркой громоздятся тела. До Драгана откуда-то доносится бычий рев чумных огринов, которых гонят в бой.

Кодад отдает приказ — несомненно, раньше, чем ему самому бы хотелось. Звенят выкрики, бьют колокола, натягиваются цепи. В казенные части орудий загоняют громоздкие снаряды. Звучат старые сирены, хотя звук их кажется размытым и хриплым после долгого бездействия. Палуба содрогается, подбрасывая раскиданный по ней мусор и разбрызгивая жижу.

Когда раздаются первые залпы, Драган отворачивается. Титанические стволы гремят отдачей и наполняют орудийную палубу клубами дыма. Вылетают осколки стреляных гильз, кружатся по палубе и, покачавшись, замирают. Члены команды поспешно собирают их, поливают раскаленные металлические детали хладагентами и готовятся к перезарядке.

Невозможно узнать, насколько удачен был выстрел — Ворксу с мостика видно намного лучше. Драган движется мимо суетящихся у орудий команд, высматривая тех, кто работает чуть ленивее прочих, — чьи ряды изрядно прорежены прошлыми взрывами. Он вытаскивает пистолет, готовясь мотивировать их.

Но не успевает. «Милосердие» яростно дергается. Люмены гаснут, затем снова на секунду вспыхивают, лишь затем, чтобы потухнуть окончательно. Оглушительный — всепроникающий — грохот доносится снизу, словно вспухающее облако взрыва, и орудия дрожат на лафетах.

На мгновение Драгану кажется, что поражены реакторы, возможно, произошел взрыв. Он еще ни разу не чувствовал подобную тряску и едва удерживается на ногах. Остальные члены команды намного менее проворны и катаются по палубе, как солома в молотилке.

— Продолжайте огонь! — ревет Драган, пытаясь нащупать что-то, за что можно уцепиться.

Он чувствует странную тошноту, как будто его отравили. Палуба продолжает дико дергаться, словно вставший на дыбы конь. Кажется, — как бы безумно это ни звучало, — что корабль в буквальном смысле пытается стряхнуть нечто со спины.

— Продолжайте огонь! — вновь выкрикивает Драган, не зная, слышит ли кто-то его команду, или это последний шаг перед погружением в ничто.

Он пробивается к дальнему концу галереи, перебираясь через запутавшиеся крепления орудий. Смутно он отмечает другие поступающие данные — приближающиеся абордажные торпеды, пляшущий центр тяжести корабля, лопающиеся трубы, наполняющие воздух кислотными выхлопами.

«Они берут нас на абордаж, — осознает он, беспомощный и взбешенный, — и мы никак не можем им помешать».

* * *

Кледо кричит. Прошло немало времени с тех пор, как он кричал в последний раз, и его усохшие голосовые связки саднят.

Каким-то образом он ухитряется удержать когти на месте, воткнутыми в эту дрожащую массу плоти, и иглы продолжают вгонять в нее стимуляторы страха и супрессанты мозговой активности.

Сенсорная нагрузка настолько ошеломляющая, колоссальная, сокрушительная, что Кледо и вообразить не мог. Он не представлял, как выросло «Милосердие», насколько могущественным стало. Он смотрит сейчас прямо в разум корабля, в его наполовину пробудившееся сознание, и видит там почти бесконечный потенциал, огромную, сумрачную, мутную, как туман, сущность.

Сейчас у него есть выбор. Он может попытаться вытащить иглы, бежать, сохранив жизнь и рассудок, или все же попробовать подчинить этого колосса своей воле.

Кледо борется. Его пальцы нажимают на спусковые механизмы, вливая в кровоток «Милосердия» новую дозу супрессантов. Электроды у него на висках бьют током, и он ощущает острую боль — это чужеродная субстанция вливается в его собственную кровеносную систему.

Они связаны сейчас, он и корабль, словно зародыш в матке. У Кледо есть его внутренняя сила, его знания и долгая подготовка. «Милосердие» с его едва пробудившимся сознанием, дремлющий левиафан, тем не менее реагирует на вторжение, отбивается, встает на дыбы.

На секунду Кледо замечает вожделенный трофей. Он видит контрольные центры корабля, его нервные узлы и длинные, беспорядочно разросшиеся аксоны, внедрившиеся глубоко в каждую структуру и систему. Он видит электрические всполохи протомыслей, циркулирующие между органами, питающие и управляющие. Он понимает, как все это работает, и почти успевает осмыслить, что нужно для управления чудовищным организмом. Он тянется мыслью вовне, и его сознание движется по тем же потокам, ощущая всю безразмерность, ощущая контроль.

А затем он оказывается в пустоте. Он, Кледо, в пустоте — титаническое, одинокое создание, блистающее венцом лазерных залпов, питаемое гигантскими турбинами, пульсирующими красным, словно открытая рана. Он видит другие объекты, летающие вокруг, — некоторые крошечные, некоторые такие же огромные, как он сам. Он видит матово-черный ударный крейсер, подошедший совсем близко и изрыгающий груз истребителей. Он ощущает суету команды внутри себя и понимает, что может сокрушить их всех — там чуть ужаться, тут выдохнуть.

И это смертельно опасно. Это вовсе не то, чего он добивался. Его целью был контроль, а не слияние разумов. Кледо борется еще отчаяннее. Где-то, в другой, очень далекой реальности, его пальцы продолжают давить на поршни, вводя в систему корабля больше препаратов. Судно должно впасть в дремоту, в сон, превратиться в то, что можно поработить.

Боль многократно усиливается. «Милосердие» замечает его. Кледо чувствует пробуждающийся разум, пока слепой, но быстро проясняющийся, притупленный его инъекциями, однако неугасимый. Он похож на море, глубокое и неспокойное, колышущееся под огромным давлением, медленное, и при этом невероятно, неистощимо мощное.

Хирург ошибся. Переоценил свои силы, замахнулся на то, что ему не по зубам.

У Кледо остается единственная возможность — снадобье, которое он еще пока не опробовал, настолько сильная комбинация нейротоксинов, что все подопытные, на которых он испытывал эту смесь, умирали на месте от психического шока. Кледо держал его про запас и не хотел пускать в ход без крайней необходимости, но сейчас, разумеется, другого выхода нет.

Даже теперь, когда он принял решение, ему сложно сделать нужный выбор. Он теряет контроль над собственным рассудком и чувствует, как яды сочатся обратно, в его кровеносную систему. Его пальцы не работают так, как надо; шею пронзает острая, обжигающая боль. Хотя он больше не может видеть, но как-то осознает, что органы корабля вокруг него распухают, раздуваются, давят, пытаясь вышибить из него дух.

Хирург ошибся.

Он заставляет палец дернуться, надавить на последний переключатель. И почти ощущает вкус пузырящихся, пенящихся ядов, хлынувших в открытые жилы.

«Милосердие» вырывается. Оно дергается, бьется в судорогах. Его системы отключаются одна за другой, желудочки лопаются.

Связь разрывается. Кледо отбрасывает в сторону. Иглы вырываются из раны, и оттуда бьет чернильно-черное топливо. Мир бешено вращается, и Хирург ударяется головой о гнездо искрящей проволоки.

Корабль кричит. Его двигатели врубаются на полную мощность, швыряя судно по безумной спирали. Вдоль бортов разносится серия ударов. Что это? Попадания снарядов? Взрывы?

Кледо ползет. В его мозгу взрываются салюты, тело охвачено агонией. Он харкает кровью. Он спустил с цепи что-то внутри «Милосердия» — какую-то реакцию, стремительно разрастающуюся, разбухающую. Если бы речь шла о человеческом теле, она бы добралась до сердца, выжгла его и остановила навсегда.

Но где сердце «Милосердия»? Куда доберется шоковая волна?

Кледо оттаскивает себя прочь. Он проиграл по-крупному. И не знает, что произойдет дальше.

Где сердце «Милосердия»?

Воркс падает на колени. Все вокруг взрывается. Куполообразный потолок мостика рушится, погребая под собой членов команды.

Воздух стремительно утекает, словно в борту корабля огромная пробоина, хотя подобного отчета Воркс не получал. Все поступающие данные не имеют ни малейшего смысла. Он чувствует, как кружится голова, и все вокруг размывается.

«Милосердие» в агонии, и где-то была запущена цепная реакция. Воркс, спотыкаясь, пробирается к станции авгура и пытается разобраться в какофонии сигналов, проносящихся в его гололитической колонне.

Железные Тени высадились на борт, по крайней мере часть из них, но «Милосердие» движется сейчас с невероятной скоростью.

По потолку бегут трещины, глубокие, уходящие в металлические распорки. Он должен убраться отсюда, подальше от опасности.

Варп-двигатели. Он видит, как мелькают цифры, все быстрее и быстрее. Во имя богов, если это сейчас не прекратится...

Он делает бросок к колонне, которая должна отключить все: запустить сброс топлива, перекрыть основные клапаны и слить все в пустоту. Но тут колонна рушится, крыша проваливается, осколки адамантия летят во все стороны, а когитаторы взрываются треском помех.

Воркс чует варп и видит, как за незакрытыми иллюминаторами все белеет. Он пытается бежать, но весь мостик рушится вокруг него.

— Висельник... — хрипит он в вокс, и тут первая балка тяжело бьет его по шлему.

Воркс оседает на пол. За первым следуют другие удары.

По внутренней поверхности шлема течет кровь.

«Варп-двигатели», — думает он.

А затем теряет сознание, безмолвный, безучастный среди всеобщего разрушения.

IX. ЧУМНАЯ ПЛАНЕТА

Глава двадцать первая

Драган встречается с Филемоном во дворе прямо под воспаряющими ввысь часовнями цитадели. На дальнем конце двора валяется разбитый бронетранспортер. С небес сыплется сажа — метель, похожая на черный снег. Воины Драгана дюжинами несутся сквозь эту завесу, и их доспехи постепенно чернеют. Высоко наверху, над пламенем и клубами дыма, в тучах мерцает странный свет. Даже ветер кажется здесь неестественным. За спиной Несломленных «Носороги» их легиона с ревом въезжают во двор, штурмуя узкие улицы внизу.

— Ты уверен? — произносит Драган.

— Это уже началось, — отвечает Филемон. — Я пытался связаться с магистром осад. Ответа нет.

Драган секунду смотрит на Филемона. Он всегда полагал, что Счетовод — один из ближайших союзников Воркса. В чем его цель? Неужели он наконец-то всерьез решил взбунтоваться, или это просто тактический ход, чтобы избежать гибели от рук Плачущей Завесы? Может быть, и то и другое или вообще что-то третье.

Нет смысла гадать, потому что Филемон абсолютно прав насчет происходящего здесь и сейчас, — время уходит, и кому-то надо действовать. Широкие каменные ступени, сильно выщербленные, ведут к распахнутым воротам. По обе стороны поднимаются отвесные стены, монолитные, как и все имперские постройки, с высеченным в них гигантским изображением ненавистной аквилы. Драган уже не слышит криков. Все, что осталось, — это грузный скрежет техники и низкое гудение катеров, лавирующих между шпилями. Бой все еще идет. Космодесантники пока держатся. Отряды зачистки, и Несущие Слово, и Несломленные, все еще обнаруживают недодавленные очаги обороны.

Во двор вваливается Наум и, пошатываясь, пробирается между разгружающихся войсковых транспортников. Каменные плиты трещат у него под ногами. Он тащит в руке пучок биокабелей и фрагментов брони, еще черных от амниотических жидкостей и потрескивающих последними электрическими искрами. Другие подчиненные Драгана в пути, и еще больше явится по его приказу, но пока не скоро. Это всегда слишком долго. Оборачиваясь, Драган видит фигуры, выдвигающиеся из ворот наверху — это Несущие Слово, облаченные в их багряные, запятнанные темным доспехи.

Драган взбирается по ступеням навстречу им, сжимая и разжимая когти. Одновременно он посылает молчаливую команду «Готовьсь!» Несломленным у него за спиной. Филемон тоже поднимается рядом с ним, с болтером в руке и стопками книг, болтающимися на цепях за плечами. Вокруг него мечутся Маленькие Хозяева, поднимая выпавшие листки пергамента и пытаясь запихнуть их обратно в связки.

— Отойдите в сторону, — говорит Драган, подходя к воротам.

Несущие Слово наводят на него оружие. От подножия лестницы вверх пялится Наум. Его крошечные глазки мутнеют от недоумения. Пепел сыпется быстрее, и пламя облизывает парапеты.

Один из Несущих Слово — судя по знакам различия, командир отделения — занимает позицию под аркой ворот, небрежно держа бронзовый силовой клинок в опущенной руке.

— Мы заняли эту точку, — говорит воин. — Иди марай что-нибудь еще.

Драган не останавливается.

— Отойди в сторону.

Несущий Слово делает шаг к нему.

— Как я сказал...

Возможно, он считает, что Гвардия Смерти полностью утратила инициативу.

Возможно, полагает, что они тупо проковыляют на вершину лестницы и начнут обсуждать это с ним, или, возможно, считает своих союзников такими глупцами, что они просто развернутся и покорно побредут прочь.

Когти Драгана пробивают нагрудник Несущего Слово прежде, чем тот успевает пошевелиться.

— В сторону! — рычит Драган, а затем швыряет его на косяк ворот.

В дело вступают болтеры — хор гулких выстрелов, — сбивая Несломленных с ног. Гвардия Смерти открывает ответный огонь, и лестница мгновенно превращается в месиво тел и фонтан обломков. Филемон вступает в бой, паля во все стороны. Визжащие Маленькие Хозяева из его эскорта налетают на врагов, царапаясь и кусаясь. Наум издает приглушенный вопль ярости и начинает тяжело взбираться по лестнице. Его гигантские руки раскачиваются от нарастающей скорости.

К этому времени Драган уже превращается в размытое пятно, состоящее из скорости и силы. Он срубает ближайшего противника, рассекая бронзу и керамит, и мгновенно разворачивается к следующему. Мимо его шлема свистит болтерный снаряд, второй ударяет в наколенник, но воин продолжает наступать, рубить и отвешивать удары, неумолимо продвигаясь в тень ворот.

Он пробивается сквозь заграждение, ныряет в ворота и дальше в залы, где со стен сорваны и растоптаны имперские знамена. Повсюду на полированных полах кровь, но тел не видно. Масштабы архитектурных сооружений вокруг становятся еще величественнее — череда все более просторных, торжественных покоев, украшенных символами Министорума. Вдоль стен тянутся выгравированные изображения, а в боковых часовнях, где виднеются статуи павших героев, прячутся реликвии былых войн. Сквозь вонь сражения все еще пробивается густой аромат благовоний.

Больше Несущих Слово мчатся наперехват, чтобы помешать Несломленным прорваться внутрь, и сражение разрастается под скорбными взорами Ангелов Императора. Драган прорубается сквозь ряды противников, принимая удары и отвечая сторицей. Сейчас его уже догнали и окружили боевые братья. Наум полностью вовлечен в бой, его ступор прошел под влиянием звуков и запахов битвы. Он неистово раздает удары, словно настоящий одержимый. Похоже, что он схватил левой лапой одного из Несущих Слово и использует в качестве кровавой дубины.

Драган видит, как все больше Несломленных падают под болтерным огнем, и не все из них вновь встают на ноги. Сам Филемон угодил в неприятности и теперь что было сил сражается против двух решительно настроенных противников. Ему не особо помогает даже визжащее облако Маленьких Хозяев.

Перед Драганом остаются лишь одни двери, чьи золоченые створки украшены изображениями змей и ангелов, а по опаленной поверхности как будто прошлись гигантские когти. Что-то слышится из-за дверей — рев, похожий на шум прибывающего океана. Сквозь щели бьет ослепительный свет, красный, как угли.

Драган всем телом впечатывается в двери, распахивая их, и его омывает багряная дымка. Воин смотрит вперед, мимо безглазых статуй, мимо рядов свечей и дымящихся курильниц, мимо караула из Несущих Слово и порабощенных ими культистов. Он видит то, что было сделано, то, что собрали здесь, и наконец-то понимает, почему Счетовод так спешил.

Он слышит, как за спиной трудятся боевые братья, пытаясь пробиться к его позиции. Он слышит гулкие рыки Наума и отстраненно отмечает поступающие на шлем сигналы других Несломленных, стекающихся к этому месту.

Но они уже опоздали. Глядя на то, что вот-вот произойдет, Драган понимает, что время безнадежно упущено. Невозможно победить то, что явится сюда. Нет времени организовать оборону, не осталось никаких возможностей сделать то, что должно.

Плачущая Завеса сделала ход, и впереди ждет только боль.

— Чего ты добивался? — спрашивает Воркс.

Кледо едва может говорить. Это неудивительно. Его рот превратился в пузырящуюся кровью яму, а скулы раздроблены. Ксаидиас действовал эффективно и жестко.

— Гарстаг… — пробует Кледо.

— Да, Гарстаг, — отвечает Воркс. — Работает на меня. Обследует корабль для меня, задает вопросы для меня. И по какой-то причине ни у кого не вызывает подозрений. Возможно, все дело в том, как он выглядит.

Кледо смеется, и по его разбитому подбородку стекает кровь.

— А, — выдыхает он.

— Просто скажи мне, зачем.

Кледо собирается. Дыхание пробивается сквозь поврежденные легкие. Где-то в глубине его тела плоть начинает быстро восстанавливаться. Когда-то он был космодесантником, и его изрядно изменившееся тело все еще сохраняет часть былых регенеративных способностей.

— Случай, — произносит Хирург, жуя то, что осталось от его языка. — Управлять кораблем. Ты не лидер, Воркс. Кому-то надо действовать.

— Только ленивый не говорил мне этого. Однако выигрыш тут за нами.

— Но твои... привычки. Твой разум. Он угас.

— Мы несем Галактике веру. Ты мог бы подождать. Мог довериться мне. И получил бы награду.

Кледо смеется и тут же передергивается от боли.

— И какие же награды есть у тебя для нас, магистр осад? Какие награды для нас есть у примарха? Мне надоело снова и снова драться на этой старой войне. Я хочу чего-то нового.

Воркс глядит на него.

— Тогда ты глупец, — произносит он. — Когда-то нам даровали нечто новое. И посмотри, куда это нас привело.

Кледо снова смеется. Похоже, он не может остановиться.

— Ты — легионер, — говорит он. — Оружие, откованное для той Галактики, которой больше нет. Ты так и не эволюционировал. Мы так и не эволюционировали. Я бы изменил это.

Воркс качает головой:

— Я терпел тебя, Кледо, ради того, что ты мог для нас сделать. Но, заполучив власть, ты бы стал чудовищем.

Кледо пытается ухмыльнуться:

— Думаю, так бы и было.

Он харкает кровью. Его руки начинают дрожать.

— Но я повредил «Милосердие». Не знаю, сможет ли оно восстановиться.

— Уже восстановилось.

— Они узнают, — выдыхает Кледо, и его взгляд становится искательным. — Остальные. Они узнают.

Воркс мягко сжимает горло Хирурга обеими руками, закованными в латные перчатки.

— Твои раны нанес выродок Императора-Трупа. Все было тщательно организовано. Я буду скорбеть с остальными о нашей утрате, когда мы обнаружим здесь твое тело.

Он начинает медленно сжимать пальцы.

— Ты считал меня слабым, Кледо. Драган считает меня слабым. Плачущая Завеса, эти заблудшие странники, они всех нас считают слабыми. Однако все это часть большего замысла. Все в моих руках.

Хирург клекочет. Он сопротивляется, довольно жалко, поскольку сил у него уже не осталось.

— Все спрашивают меня, чего я хочу, — продолжает Воркс. — Я хочу того, что у меня уже есть. Я хочу этого, здесь. Это наша эпоха.

Тело Кледо конвульсирует. То, что осталось от его лица, сначала краснеет, потом становится багровым.

— Мы доберемся до Ультрамара, — понижая голос, говорит Воркс. — Мы будем сражаться под знаменем примарха. А после этого — какая разница? Что может быть лучше этого?

Кледо, хрипя, умирает. Его руки бессильно падают, грудь больше не поднимается.

— Ты жаждал чего-то нового, — презрительно произносит Воркс. — Что ж, теперь ты это получил.

Он расслабляется и некоторое время смотрит сверху вниз на Хирурга. Выражение его лица такое же, как всегда, — маска разложения, доспехи другой эпохи.

Затем Воркс поднимает взгляд. Перед ним с тихим гудением раскинулось хранилище геносемени. Он разглядывает полки, всматривается в ряды крошечных колб.

Однако прежде, чем магистр осад сдвигается с места, сквозь море рун на его визоре прорывается экстренный сигнал. С некоторой неохотой Воркс активирует его.

«Завеса сделала ход, господин, — обеспокоенно и в то же время раздраженно тараторит Филемон. — Если ты это слышишь, то времени у нас нет».

Так мало веры. Во всех них так мало веры. Воркс уже наполовину готов остаться здесь, чтобы им самим пришлось разбираться с последствиями своих сомнений.

Однако он встает. Оглядывается по сторонам. Затем медленно протягивает руку к всесжигателю, который сожрет любую плоть и разложит ее до отдельных атомов.

Он снимает его с предохранителя и берет на прицел хранилище. Еще пару секунд он глядит на подсвеченные лампами ряды, на все сосредоточенные тут знания, весь потенциал, всю власть.

Затем Воркс выпускает живой заряд, который катится по полу к хранилищу, и отворачивается, сжимая в ладонях косу.

* * *

Их здесь тысячи, десятки тысяч, согнанных из всех убежищ и укрытий цитадели. Напуганные, оглушенные, они бессмысленно пялятся, скованные группами по двенадцать человек и сидящие на просторном мраморном полу часовни. К каждой закованной в цепи группке приставлен для охраны культист, вооруженный длинным, зазубренным ножом с пробегающими по клинку отсветами бронзового огня. Над ними, в пятидесяти метрах наверху, виднеется неф, на голом камне которого теперь кружатся завитки нездешнего света. В огромных пустотах, в сводчатых криптах и окованных железом колодцах были вызваны к жизни энергии, теперь вращающиеся в воздухе, словно маленькие галактики. Портреты, висевшие в торжественном одиночестве, теперь все осквернены — перевернуты вверх ногами или изрисованы. Грубые изображения октетов диаметром шесть метров были выцарапаны на гранитных надгробьях, и по ним пляшут дрожащие языки пламени.

Это граждане Сабатина, искавшие спасения в цитадели, — теперь их вытащили из всех глубоких щелей, заковали и швырнули в часовню. Их лица посерели, челюсти отвисли. Словно зачарованные, они пялятся в кружащийся свет. Их одежда изорвана и свисает лентами, а движения кажутся заторможенными. Жрецы расхаживают между кучек людей, размахивая плетьми и кадилами с благовониями и читая молитвы на языке, который непонятен Драгану. Другие культисты, выстроившиеся рядами хора вокруг пленных, поют, повторяя одну и ту же последовательность звуков. От этого песнопения резонирует сам камень — вибрации, которые гудят в криптах внизу, возносятся по колоннам и заставляют дрожать высокие арки.

Драган врывается в зал через восточные двери, расположенные в нескольких метрах над уровнем пола. Он видит Несущих Слово, выстроившихся по всей огромной часовне, — их по меньшей мере несколько сотен, и они охраняют каждую щелочку, приглядывая за согнанными в зал толпами. Он слышит Наума и Филемона, сражающихся в покоях у него за спиной, — им приходится отбиваться от Несущих Слово, оставшихся снаружи, чтобы прорубить дорогу сюда. Даже если им удастся за пару секунд уничтожить всех нынешних противников, вряд ли они смогут что-то поделать с теми, кто встретит их здесь.

Он чувствует, как ритуал набирает скорость. Драган не особенно хорошо понимает природу варпа, но сейчас в этом нет нужды — даже ребенок ощутил бы то, что тут происходит. Потолок часовни уже стал прозрачным и проседает под чудовищным давлением того, что прорывается сверху. Он видит смутные образы с другой стороны — колоссальные фигуры, свернувшиеся подобно зародышам, пытающиеся порвать оковы, наложенные на них извращенным материальным миром. Там их трое, настолько гигантских, что разум не может этого постичь. Один гибкий и вызывающий внутреннюю дрожь, бледная тень с шипастыми руками и короной из терний. Второй мощный, красноглазый, уже ревущий. Третий смахивает на птицу, тщедушный и хилый, но распространяющий острую вонь прогорклой магии. Они уже так близко, они рвут тонкие стены тюрьмы, мешающей им прорваться в реальность. По их пятам движутся легионы, когорты, ряды и ряды нерожденных — они на грани того, чтобы низвергнуться в образующийся разрыв, они скребут холодными пальцами преграду между собой и прыжком в материальность.

Теперь такую скверну сотворить легче. Вот что они начинают понимать, вот что уже известно жрецам жертвоприношений. Он не понимает, почему Воркс был настолько доверчив.

— Прекратите! — ревет Драган, готовясь прыгнуть с балкона в демонстративном, но бесполезном жесте неповиновения.

Магистр этой церемонии разворачивается к нему с дальнего конца нефа. Он занял огромную имперскую кафедру и стоит под сенью оскверненной аквилы. Драган узнает пластинчатые доспехи Мора Ялчека с «Айамандара» — волны черного пламени, с шипением бегущие по керамиту, крозиус, который Ялчек теперь держит открыто и свободно. Апостол окружен приспешниками, пестрой компанией пораженных варпом и меченых пустотой.

Сам воздух поет. В нем уже чувствуется привкус крови, и грядет еще большее кровопролитие. Ярость здесь бесполезна, поскольку все тщательно подготовлено. Раздается треск озона, вспыхивает ярко-зеленый свет, и по длинному, высокому нефу проносится порыв штормового ветра. Прежде чем Драган успевает пошевелиться, он чувствует ледяной укол варп-перехода телепортации, или другой перемещающей магии, обернутой в дымный, кишащий мухами и ошметками мусора кокон.

Дымка дрожит, и Воркс возникает на противоположном конце нефа, далеко и от кафедры, и от того места, где стоит Драган. Контуры его фигуры подернуты инеем, а коса ярко блестит от наледи, словно стеклянная. В порыве эфирного ветра он на какой-то миг кажется величественным. Как будто сорвали пелену, и под ней оказался статный воин в мертвенно-бледных доспехах, с гордой осанкой полководца. Однако тучи вокруг него вновь сгущаются, спина горбится, броня вспучивается неопрятными наростами — и снова он всего лишь Воркс, магистр осад, реликт прошлой эпохи, торчащий, словно струп, в мучительном настоящем.

Мор Ялчек снисходит до того, чтобы его приветствовать.

— Как раз вовремя, чтобы стать свидетелем того, как мы вырвем этот мир из ваших рук! — кричит он, и его сильный голос звенит в длинной череде залов. — Тебе не стоило показывать нам путь сюда.

Воркс стоит поодаль от всех, и последние сплетения его магии потрескивают в воздухе. Он не отвечает Мору Ялчеку, однако бросает последний многозначительный взгляд на Драгана.

— Ничего не делай, — передает он по воксу, сухой шепот в какофонии массовых воплей и песнопений.

Апостол вздымает крозиус, шипящий и содрогающийся от сгустков черного пламени. Воздух сгустился — кажется, он готов заняться от малейшей искры и брызжет, словно кипящее масло. Крики Наума все еще слышны и приближаются, однако Драган следует приказу и остается на месте.

Мор Ялчек совершает жест, словно ударяя кинжалом, и все жрецы в зале часовни одновременно вонзают ножи в сердца пленников. Затем они идут по рядам, быстро и эффективно убивая жертв заученными, экономными движениями. Пламя в курильницах рвется вверх, воздух сжимается, сотни лезвий блестят, снова и снова — крещендо жертвоприношений, которое сорвет последние остатки завесы и запустит демонический апокалипсис.

Драган глядит вверх, на прозрачный купол. Он ждет, что потолок обрушится, готовится к потоку нерожденных и урагану бойни. Все Несущие Слово в свою очередь вскидывают клинки, салютуя древней армии, призванной ими из небытия. Мор Ялчек кричит в экстазе, издавая вопль триумфа, разносящийся от алтаря к алтарю.

И ничего не происходит.

Адепты продолжают колоть, но тела не падают. Кровь не льется на мрамор — лишь тонкие струйки черной жидкости вытекают из ран, когда оттуда извлекают клинки. Граждане Сабатина чуть покачиваются, слегка вздрагивают, но затем вновь смотрят остекленевшими глазами. Жрецы паникуют и истошно бьют ножами, но ничего не меняется — жертвоприношения не происходит.

— Они уже мертвы, Мор Ялчек, — сухо произносит Воркс, и туча мух вокруг него растет, стремительно умножаясь.

Жрецы, осознавшие, что происходит, спешат убраться подальше от него.

— Тут не будет никаких ритуалов, — спокойно говорит Воркс.

Он спускается от своего локуса телепортации, лениво помахивая косой.

— Никаких демонов, никакой магии, никаких божьих даров. Мы захватили этот мир, и наша зараза полностью его поглотила.

Несущие Слово открывают огонь, посылая в толпу залп за залпом снаряды, реагирующие на массу. Смертные кучами валятся на пол. Они взрываются, их швыряет друг на друга, но кровь по-прежнему льется, и души не покидают их тела. Они лишь мешки плоти, марионетки, призраки, порожденные отборными ядами Слерта, и ни один бог не прельстится такими порчеными дарами.

Драган, глядя на все это, начинает смеяться. Он видит ужас на лицах жрецов и хохочет громче. Воркс движется к центру зала. Его коса свистит, выписывая сокрушительные параболы и отнимая жизни Несущих Слово, слишком поздно развернувшихся к ее господину.

Высоко наверху продолжают твердеть купола. Они снова темнеют, превращаясь в железо и камень. Вращающиеся огни бледнеют, и сердитый разочарованный вой проносится по эмпиреям.

И тут марионетки из плоти тоже начинают подниматься. Хромая, они направляются к своим мучителям, хватают облаченных в мантии культистов за горло и заваливают собственными телами. Несущие Слово пробиваются сквозь человеческое болото, продолжая вести огонь, но даже они начинают тонуть — их тянет вниз густеющая топь из сжавшихся пальцев.

В зал наконец-то вваливается Наум — он проламывается сквозь стену за спиной Драгана и тут же ввязывается в схватку. В пробоину устремляются другие Несломленные. Они вступают в бой с Плачущей Завесой, стреляя с непоколебимой меткостью. По краям зала загораются новые телепортационные локусы, все бледно-зеленые и кишащие чумными мухами. Гарстаг выдвигается из дымки, похожей на раскрошившийся кристалл, — его доспехи шипят от перехода, а зубастый цепной меч рычит в предвкушении.

Теперь это бойня. Нежданная, великолепная бойня.

Драган прыгает с балкона, приземляется на корточки на полу часовни и мчится к загнанным в ловушку Несущим Слово.

Внезапно они превратились в легкую добычу — заваленные телами, захваченные врасплох. Драган делает выпад, целя когтями в шею одного из противников. Воин уворачивается, стряхивая Драгана и целясь из болтера, но Несломленный снова набрасывается на него, отбивает оружие в сторону и дотягивается до горла. Клинки вонзаются глубоко, рассекая и срывая с противника шлем. Затем Драган продвигается глубже, выискивая следующую жертву.

Теперь перевес на их стороне. Толпа практически неутомима — полуживая волна бессмысленной плоти, способная лишь хватать и душить. Прибывает еще больше Несломленных, и Драган осознает, что отнюдь не все из них ответили на его призыв — происходящее здесь было спланировано, точно рассчитано по времени и выверено для максимально эффективного удара. Здесь виден расчет. Видна нумерология.

Он пробивается к центру зала, вновь чувствуя острый привкус жажды боя, впервые за очень долгое время. Скоро он уже оказывается рядом с Ворксом, и вдвоем они набрасываются на врагов, коса и когти в одном смертоносном союзе.

— Мой самый верный слуга, — сухо произносит Воркс, разрубая отступающего противника своим жутким клинком.

— Магистр осад, — отзывается Драган, подстраиваясь под его шаг и присоединяясь к резне.

Глава двадцать вторая

Ничего еще не кончилось. Это поражение, вынуждающее к поспешному отступлению, но не точка в этой истории.

Апостолы Плачущей Завесы остаются сплоченными, и они все еще сильны. Их вытесняют из цитадели за счет численного перевеса и внезапности, однако Мор Ялчек не гибнет в схватке. Он выводит их из развалин крепости, и там они перегруппировываются.

Еще какое-то время после этого исход схватки остается неясным. Остатки Белых Консулов идут в последнюю контратаку под предводительством капитана Мемнона, который захватывает одну из центральных башен. Гвардия Смерти, сосредоточенная на том, чтобы сдержать угрозу в часовне, терпит поражение от мстительных групп Несущих Слово в трех других секторах. Посреди дыма и обломков теряется порядок и допускаются ошибки. К тому же начинает сказываться износ техники, и катера сыплются с небес в сгустках пылающего прометия.

Однако ключевая точка пройдена, и теперь движение судьбы необратимо. Токсины Слерта просочились в каждый уголок подземелий цитадели, и оттуда восстают новые орды ходячих трупов, присоединяясь к тем, что уже маршируют с Повелителями Тишины. Угроза явления нерожденных отступает, барьер между мирами больше не истончается, и вскоре на опаленных пожарами улицах не остается других демонов, кроме чумоносцев и Маленьких Хозяев. Они радостно распространяют заразу, словно облака феромонов.

Теперь, когда великая цель Мора Ялчека недостижима, он не готов тратить массу усилий на Сабатин. После чудовищного отвлекающего маневра, в результате которого целый сегмент внутренней цитадели уничтожен минами с часовым механизмом, его орбитальные транспортники начинают наконец-то пробиваться к поверхности. Это опасный маневр, и не всем из них удается взлететь вновь, однако значительная часть Плачущей Завесы уходит на орбиту, преследуемая уцелевшими «Громовыми ястребами» Гвардии Смерти.

После таких существенных людских потерь и после того, как гордость Несущих Слово сокрушена, никакой речи о сведении счетов на орбите уже нет, так что «Айамандар» на всех парах несется к точке Мандевилля. Воркс позволяет ему уйти, поскольку тяжелый бой на поверхности еще не закончен, но разрешает Ховик преследовать крейсер еще какое-то время, держа его под прицелом пушек, — до тех пор пока он окончательно не скрывается в глубинах космоса.

А затем остается лишь наблюдать за медленной гибелью твердыни. Последние защитники выслеживаются и уничтожаются в их оплотах, наконец-то доведенные до точки удушливой атмосферой и слепящими роями мух. Стандартные люди к этому времени либо мертвы, либо обращены сгущающимся дымом. Остаются лишь космодесантники, неспособные отчаяться даже тогда, когда их собственный мир ополчается против них и угасают последние искры надежды.

Гвардия Смерти не скатывается в бессмысленную жестокость. Воркс верен слову — те, кто не погиб в бою, удостаиваются почетной смерти. Бесчисленные множества обычных людей порабощены, чтобы влачить жалкую полужизнь на «Милосердии». Их воля сломлена, и их души раздавлены, однако Повелителям Тишины такая судьба не кажется чем-то прискорбным — для них это изменение к лучшему по сравнению с тем, что было прежде.

Итак, Вигилия Карцерис захвачена, ее подземелья обшарены дочиста, а архивы сожжены. Маленькие Хозяева пляшут на гордых парапетах, испражняясь на символы бессмертного Империума, а волны бессильно разбиваются внизу и вязнут в неестественной влажности.

Позже запишут, что это была первая значительная потеря, когда Адептус Астартес лишились родного мира в результате возникновения Цикатрикс Маледиктум, Великого Разлома. Ученые на Терре отметят падение Сабатина и устрашатся того, что это первый предвестник неудержимого прилива. Это запустит цепочку действий — принятых решений, поспешно заключенных договоров.

Однако в то время ни на Терре, ни в Империуме-Нигилус об этом еще не догадывались. Было известно лишь, что битва выиграна, и бог распада доволен приношением.

Последние знамена падают. Орудия затихают.

Сгорбленные монстры с бледно-зелеными глазами выходят в смутную дымку. Их движения замедляются, из-под шлемов слышится тяжелое дыхание. Над горящим металлом и гниющей плотью сгущается сумрак. Медленно, неуверенно, словно такие обычные вещи теперь под вопросом в этой изменчивой Вселенной, начинается дождь.

Он бредет по руинам, хрипло дыша. Боль в его груди прошла — он уже едва помнит о ней.

Он плохо видит. Все вокруг серое, словно скисшее молоко. Другие тела, такие же неуклюжие, как его собственное, смахивают на призраков. Время от времени один из них натыкается на него, и тогда они пялятся друг на друга, пытаясь припомнить что-то важное. Затем второй теряет интерес и снова убредает в туман.

Он убил много людей. Он знает это потому, что их горячая кровь все еще у него на руках. Иногда он слизывает эту кровь и какое-то время после этого чувствует себя более… определенно. Нельзя назвать это приятным ощущением, потому что с ним так же быстро приходит и боль, и у него режет глаза. Намного лучше вновь погрузиться в это смутное ощущение «я-не-совсем-здесь», смесь бодрствования и мягких объятий сна.

Он чувствует, что все вокруг сужается. Как будто мир сжимается вокруг него, одновременно выцветая и становясь тяжелее. Теперь ему постоянно холодно, и все делается каким-то сухим. Он не потеет, а во рту словно пустыня.

Он хромает мимо острого угла разрушенного бомбами здания. Половина барельефа с двуглавым орлом валяется среди развалин. Он таращится на символ какое-то время, пытаясь понять, почему так муторно на него смотреть. Он сомневается, что его сейчас может по-настоящему стошнить, даже если очень захочется, однако чувство тошноты все еще возможно, так что он спешит дальше.

В конце концов он выходит на край города. Он чувствует запах соли и порывы прохладного ветра на лице. Он дрожит, пытаясь понять, надо ли вернуться обратно, туда, откуда он пришел. От стен остались лишь кучи битого камня. Он может просто пойти вперед, к краю утеса. Откуда-то ему известно, насколько круты эти скалы и каким долгим будет его падение.

Дождь ледяной, и то, что осталось от его одежды, липнет к телу. Он спотыкается, скользит. Вскоре стены остаются за спиной, а камни делаются скользкими от пены. Он слышит шум прибоя и видит, как тучи несутся по небу.

Все произойдет быстро. Он едва это почувствует.

Но затем в тумане появляется некий силуэт, каменный столб, выдвигающийся из дымки.

— Капитан Дантин, — говорит столб.

Он сосредоточивается изо всех сил. Столб становится выше и четче, разрастается, превращаясь в гигантского монстра. Чудовище движется, и он видит руки и ноги. Вокруг него мельтешат толстые маленькие чудища, а с шеи на цепях свисают книги. Рваная мантия промокла под ливнем.

— Капитан Дантин, — повторяет монстр. — Стой там, где стоишь.

Тварь приближается. Он, разумеется, делает то, что ему велено. Он ждет, тихо посапывая, и дождевая вода стекает по тому, что осталось от его тела.

Откуда-то всплывает имя. Филемон. Счетовод мертвецов. Чудовище выглядит неважно — ранено или просто измотано. Среди всего того мусора и барахла, что украшает его фигуру, есть и свисающие с пояса сумки — и некоторые из них намокли от жидкости более вязкой, чем вода.

— Тебя было сложно найти, — раздраженно произносит Филемон. — Я думал, мы тебя уже потеряли. Во имя божества, ты только взгляни на себя.

Он едва понимает, что ему говорят. Все вокруг серое. Единственное, что им движет, — если вообще осталось хоть что-то, это необходимость шагать вперед и, возможно, обрести наконец-то желанный прыжок в пустоту.

Филемон опускает руку к поясу и снимает кошель, кажущийся смутно знакомым.

— Воркс не слишком доволен мной, — говорит Счетовод. — Он думает, что я должен был больше ему доверять. Не брать на себя инициативу. Поэтому мне придется претерпеть несколько наказаний. И одно из них, похоже, ты.

Тварь подходит ближе, обдавая его лицо гнилым дыханием. Это пробуждает воспоминание. Он поднимает руку к груди, где снова чувствуется слабая пульсация.

— Воркс благодарен тебе, — продолжает Филемон. — И он считает, что потерять тебя будет расточительством. Воркс хочет найти какой-нибудь способ тебя сохранить.

Он смотрит на кошель, испытывая смутный ужас.

— Не знаю точно, что мы можем сделать, учитывая, как мало от тебя осталось, но что-нибудь придумаем. Есть определенные приемы и способы, регенеративная магия. А теперь идем со мной.

Он колеблется. Он может продолжить путь, ведущий в серое забвение. И это положит конец всему. Его пальцы дрожат. Ему очень, очень холодно.

Он смотрит снизу вверх на монстра. Чудовище ждет его. А затем, неизбежно, он опускает голову. Он кивает и разворачивается обратно, к разрушенному городу.

Чудовище подходит и подстраивается под его шаг.

— Не стоит делать такое траурное лицо, — говорит оно. — По какой-то причине ты был избран. Воркс найдет тебе применение.

Это его не радует. Ничто его не радует. Ковыляя к развалинам, он поглядывает на кошель, покачивающийся в сжатой клешне монстра.

Он следит за его качанием и ненавидит его.

Но ничего нельзя сделать. Сопротивляться невозможно.

Он шагает, зная, что впереди его ждет темный корабль.

Они не отпустят его.

Он передвигает одну ногу за другой мертвыми, автоматическими движениями.

Будь они прокляты. Его не отпустят.

Слерт появляется вновь нескоро. Он ездил далеко, организуя новые отгрузки вирусов и ядов. С «Милосердия» были сброшены танкеры, и теперь они путешествуют по горам в сопровождении отделений Несломленных. Здесь еще остались города, кишащие жизнью и новыми возможностями. Большая часть из них уже подвергается атакам местных фагов, но в благом деле помощь никогда не бывает лишней. Даже с талантами Слерта невозможно мгновенно заразить целый мир. Ему требуется терпение.

Однако поводов для удовлетворения уже немало. Токсины, запущенные в цитадель, оказались эффективными, как и задумано. Теперь у них есть новая армия, вполне способная восполнить потери, которые они потерпели в сражении с Плачущей Завесой и Белыми Консулами. Конечно, убили и многих Несломленных, и для их замены потребуется немало времени, но такова уж война. Божество воздаст своим слугам, в той форме или иной.

Слерт возвращается западной дорогой, ведущей к дымящейся цитадели. На голых скалах уже вспучились темно-зеленые пятна водорослей, питаемых дождем, который льется беспрерывным потоком. Мир, прежде такой жесткий и целеустремленный, теперь размягчается, наполняется, плесневеет и теплеет. Слерт слышит жужжание и чувствует сладкую вонь гниющей плоти, усиливающуюся по мере того, как распад набирает скорость.

Перед ним вырастают руины Вигилия Карцерис, влажная масса лишившихся крыш башен. Город все еще велик, но его симметрия разрушена. Он уже начинает вонять, и Слерт различает, как внутри него зреют болезни. Еще немного, и они достигнут полного расцвета. Быть может, Воркс превратит его в собственную крепость, в место, где можно собраться с силами. А может, они скоро уберутся отсюда, унося свою победу в глубины варпа.

Стоит ему вспомнить о магистре осад, как Слерт видит его. Тот, прихрамывая, спускается по старой дороге от разбитых ворот, приближаясь к нему. Слерт приветствует командира и идет навстречу. На заднем плане, прожигая дорогу сквозь дождь, спускается орбитальный транспортник, несущий новые лакомства для обращения этого мира.

— Победа, — говорит Слерт.

Воркс останавливается и пожимает плечами, но не возражает.

— Как у тебя дела?

— Здесь живут миллионы. Мы могли бы превратить этот мир в конфетку. — Он бросает внимательный взгляд на магистра осад. — Если ты хочешь.

Воркс не отвечает. Похоже, он не в духе.

— Прискорбно, — продолжает Слерт, — то, что случилось с Кледо. Теперь придется где-то искать нового хирурга.

— Воистину прискорбно, — кивает Воркс. — Что-нибудь подвернется.

— И корабль. — Слерт чувствует, что звучит слишком настойчиво. — Что произошло?

Воркс вздыхает. Воздух гулко перекатывается в его колоссальной грудной клетке, и цифры на боевой броне в этом мутном свете, кажется, двигаются и выстраиваются в странном порядке.

— Загадка, Осквернитель. Полагаю, какая-то причуда варпа, вызванная тем, что мы сотворили при Агрипинаа. Я попрошу Филемона продолжить расследование.

— Пока что он ничего особенного не выяснил.

— Нет. Не выяснил. Нельзя сказать, что он хорошо послужил мне.

— Но я послужил тебе хорошо, верно, магистр осад?

Воркс наконец-то глядит на него.

— Верно, Слерт. Твои чумные поветрия были великолепны. Мне бы хотелось, чтобы ты продолжил работу над ними. Преврати весь этот мир в новый сад. Ты ведь сделаешь это для меня?

— С величайшим удовольствием, господин.

Воркс переводит взгляд на нагорья, тонущие в дожде. Слерт знает, что его командир представляет, во что они превратятся — трясины, гниль, лужи стоячей воды. Удивительно, насколько быстро все может измениться, если приложить должные усилия.

— А после этого? — отваживается Слерт, не зная, как добиться нужных ответов. — На Ультрамар? Или куда-то еще?

Воркс надолго задумывается. Сейчас он кажется старым, ужасающе древним, словно его вытащили из самых глубин первобытных топей. Эта война длится очень, очень долго.

— Все возможно сейчас, Осквернитель, — в конце концов отвечает он и трогается с места, все еще прихрамывая. — Все возможно.

ОБ АВТОРЕ

Крис Райт — автор романов «Шрамы» и «Путь Небес» из цикла «Ересь Хоруса», книг «Леман Русс. Великий Волк» и «Джагатай-хан. Боевой Ястреб Чогориса» из серии «Примархи», повестей «Братство Бури» и «Волчий Король», а также сценария к аудиопостановке «Сигиллит». Warhammer 40,000 посвящены его романы «Крипты Терры. Прогнивший Трон» и «Хранители Трона. Легион Императора» (Watchers of the Throne: The Emperor’s Legion), книги о Космических Волках «Кровь Асахейма» и «Зовущий бурю». Помимо того, он создал антологию рассказов «Волки Фенриса» (Wolves of Fenris) и два произведения в серии «Битвы Космодесанта»: «Железная ярость» и «Битва за Клык». Также перу Криса принадлежит целый ряд книг по вселенной Warhammer, в том числе роман «Повелитель драконов» (Master of Dragons) из цикла «Война Возмездия» (War of Vengeance).

Живет и работает Крис в городе Брадфорд-на-Эйвоне, что в Юго-Западной Англии.

Примечания:

1. Crawl — «ползти» (англ.)