Смерть происходит не за одно мгновение.

Я спускаю курок. Цель падает замертво.

Для большинства этой правды достаточно.

Отвращение к смерти заложено в самой природе человека. Ещё на заре своего существования он верил, что забвение может забрать более одной жизни, если слишком долго и слишком внимательно наблюдать за последним мигом другого. Несмотря на все свои достижения, человек не способен долго смотреть на смерть и триумф.

Я сильнее сжимаю свою винтовку.

Но для виндикара — человека, переродившегося оружием — мимолетный интервал между жизнью и смертью превращается в безбрежную пучину действия и противодействия. И миг этот растягивается до предела.

Я прижимаю глаз к прицелу.

Фигура в золотых доспехах заполняет собой экран. По нему пробегают ряды прозрачных цифр, пока настраивается дальномер. Человек находится в полумиле от моей позиции.

Я понижаю увеличение, чтобы рассмотреть окружение.

Человек стоит на вершине мраморной трибуны, незначительной в сравнении с величием строения позади него. Здесь, на Дрексе, это огромное многоколонное здание является средоточием власти. Почетная стража из Отпрысков Темпестус выстроилась по правую и левую стороны от человека. Каждый одет в алый мундир, их оружие зачехлено, а руки церемониально заложены за спину.

Я снова меняю настройку, расширяя поле зрения.

Мое внимание разорвала многотысячная толпа. Люди набились на дворцовую площадь, превышая все разумные пределы. Их масса, удерживаемая кольцом железных заграждений, стояла в нескольких метрах от трибуны.

Я чувствую, как дыхание срывается с моих губ, пока прицел скользит по беспокойной толпе.

Грубо обтесанные деревянные символы и рваные знамена с клеветническими клятвами придают сил жалким лицам несущих их мужчин и женщин. Эти люди пришли послушать человека в доспехах, но не последовать за ним. Пока ещё нет.

Я навожу фокус.

Лицо человека не вызывает никаких сомнений. На вид ему где–то между двадцатью и тридцатью. Как и чувство самоопределения, которое испытывает народ Дрекса, это ложь. Омолаживающая терапия и сильнодействующие стимуляторы продлили его жизнь. Этому человеку триста стандартных терранских лет.

Долгое время для жизни. Долгое время, за которое можно набрать грехов и накопить врагов. И этот человек не сидел сложа руки.

Я выдыхаю и делаю последнюю, мельчайшую корректировку прицела, наводясь на инквизиторский кулон, прикрепленный к его нагруднику.

— Изгнание, — процедил лорд Антонидас Хайош из Жутких Когтей. Во тьме челнока его лицо освещали лишь мерцающие энергопроводники доспехов. — Почему они просто меня не убили, не повесили голову на пику у врат? Почему… изгнание?

— Так предписывает закон, — ответил ему хирургеон Коридис. — Согласно эдиктам ордена изгнание — подобающее наказание за попытку захвата власти.

— Эти законы приняли трусы! — зарычал Хайош. — Глупцы, жившие во времена, когда Жуткие Когти ещё прозябали под ярмом Империума! Даже теперь, когда орден отринул Бога—Трупа ради владык варпа, это малодушие таится в душах наших братьев. Они боялись сделать из меня мученика, хирургеон! Недовольные подняли бы мою отрубленную голову как знамя и торжественно водрузили бы её на стенах крепости! Я был изгнан потому, что они боялись, чем я стану после смерти…

Челнок опустился, и его реактор погас навсегда.

В нём едва хватило топлива для полёта к планете, оказавшейся в день суда над Хайошем поблизости от флагмана Жутких Когтей.

— Однажды они поплатятся за свою глупость, — проворчал Атонидас.

Кормовая аппарель с грохотом опустилась, открыв взгляду изнывающие от жары джунгли, скрывшие землю под исходящим паром тёмно–зелёным пологом. Корабль приземлился на открытом холме, но вокруг Хайош видел лишь простирающиеся на километры заросли, из которых поднимались горы и плато. По небу медленно плыли тяжёлые облака, и среди них кружили стаи вопящих птицеподобных созданий, всполошённых появлением челнока.

— Нам повезло, — заметил хирургеон, выходя наружу вслед за Антонидасом.

— Повезло? Нас предали! — изборождённое шрамами и морщинами лицо Хайоша скривилось от ярости. — Мы стали бездомными бродягами, по твоему это — повезло?!

— Нас могли изгнать в мёртвый мир, — возразил Коридис, даже не моргнув. Похоже, что хирургеона не тревожила ярость владыки… — Или отравленную планету, где даже мы не могли бы дышать. Но этот мир полон жизни.

Хайош втянул воздух, чтобы заговорить, но услышанное успокоило его ярость, смягчив суровое лицо.

— Полон жизни, — повторил Антонидас. — Братья! Прочешите местность! Не будем же мешкать!

Вместе с владыкой в изгнание отправилось выжившие воины отделения Моритуриса, вместе с ним пытавшегося захватить тронный зал крепости–монастыря Жутких Когтей. Немногие пережили яростную перестрелку. Среди погибших оказался сам сержант Моритурис, и теперь изрядно поредевший отряд возглавлял брат Форелм.

— Занять позиции! — закричал Форелм, указывая силовым топором. — Нужен круговой обзор! Найдите подходящие укрытия, мы тут как на ладони. Вперёд, собаки!

— И где есть жизнь, — сказал Хайош, глядя, как рассредоточились его воины, — там можно воздвигнуть империю. Великие цивилизации зарождались из меньшего.

— Пока что нам стоило бы задуматься о выживании, — возразил Коридис. Никто не знал, почему с изгнанниками ушёл и хирургеон, не участвовавший в их заговоре. Сам Коридис сказал, что намеревался собрать геносемя братьев, когда те погибнут, и однажды вернуться в орден. Однако едва ли кто–то ему поверил.

— Пусть об этом думают мои воины, — ответил ему Антонидас. — Мне же следует смотреть в будущее. Мы — Жуткие Когти, и нам недостаточно просто существовать. Коридис, мы рождены не выживать, а править!

— Вижу признаки разумной жизни, — доложил по воксу один из космодесантников. — Дым от небольших костров, расчищенная земля к юго–востоку.

— Значит, здесь всё и начнётся, — кивнул Хайош, скривившись в непривычной улыбке.

Лукас Плут, Лукас Шакал, Лукас Смутьян, Лукас Весельчак, Проклятье Хротгара, Отрава Дворьяка, Спаситель Эликсира был в хорошем подпитии, когда в Великий Зал ворвался Кровавый Коготь. Вокруг братья Космические Волки шумно боролись на руках, соревновались, кто больше выпьет, и рассказывали хвастливые предания о славном прошлом.

— Братья, — молодому Волку пришлось повысить голос, чтобы привлечь внимание пьяных товарищей. — Фенрис атакован! На границе системы флот Архиврага, а его командующий передает свои угрозы по открытому каналу!

Космические Волки вопреки своему состоянию отреагировали на заявление Кровавого Когтя, а кое–кто в смятении поднялся на ноги. Лукас отвлекся от попытки перепить Юрри Железного Когтя и, пошатываясь, направился к вестнику, ленивым жестом дав команду «отбой» боевым братьям. Стазисная бомба, имплантированная вместо одного из сердец космодесантника, ритмично пульсировала, напоминая о данном обещании. Лукас пристально посмотрел на юношу, слегка покачиваясь из–за последствий трехдневных возлияний.

— Ты мне кого–то напоминаешь? — невнятно произнес Лукас. — Я не знал твою матушку? — спросил он, ткнув пальцем в грудь юноши.

— Не знаю, брат, — ответил молодой Кровавый Коготь. — Ты говоришь мне об этом на каждой пирушке.

В отличие от Лукаса, прошедшего через процедуры становления космодесантником с относительно прочными воспоминаниями о событиях прошлой жизни, молодой Кровавый Коготь забыл большую часть своей юности на Фенрисе.

— Мне кажется, у тебя мои глаза. Должно быть, я… знавал твою пра, а может прапрабабку, — Лукас разразился долгим и громким смехом.

— Итак, что там с флотом Архиврага?

— Их лорд приветствует нас, угрожая обстрелять Клык с орбиты.

Лукас немедленно закрыл глаза, позволив оолитовой почке очистить кровь от токсинов, которые сказывались на его зрении, рассудительности и прочих способностях. Все, кроме одной Великой роты охотились в Империуме. Тем же, только на Фенрисе, занимался оставшийся на планете Волчий лорд Кровавый Вой — он с большей частью роты истреблял великих зверей Фенриса, пока лучи Волчьего Ока согревали ледяной мир. А значит именно Лукас, несмотря на то, что провел всю жизнь Космического Волка среди Кровавых Когтей, фактически командовал Клыком и его обороной. Шакал не по своей воле оставался в крепости. Последний из многочисленных проступков, остановивших его возвышение в рядах Ордена, так сильно рассердил Свена Кровавого Воя, что тот приказал Лукасу не попадаться ему на глаза тридцать ночей, чтобы не убить его в приступе гнева.

Когда Лукас открыл глаза, зрачки вернулись в обычное состояние, а речь стала внятной.

— Переключи его на вокс–приемники Великого Зала.

Кровавый Коготь подошел к пульту связи в конце огромного помещения и поработал с настройками. От толстых каменных стен отразился древний и жуткий голос.

— …омылся в огнях Калта, переродился в пламени, чтобы нести Изначальную Истину среди звезд и кровавое возмездием тем, кто чтит Труп на Троне, распространять тьму там, где есть свет…

Некоторые воины из стаи Лукаса бросили пьянствовать и прислушались. Лукас вмешался, перебив говорящего на полуслове.

— Кто, во имя Девяти Преисподних, ты такой и что за чушь мелешь?

В последовавшей тишине остро ощущалось непонимание говорившего: как кто–то мог обратиться к нему с таким непочтением.

— Я — лорд Моефранк из Легиона Несущих Слово, избранный Лоргара Аврелиана, разрушитель сотни миров, поработитель миллиарда душ и Погибель Фенриса!

— Никогда не слышал о тебе, — ответствовал Лукас и окинул взглядом Великий Зал, надеясь заметить проблеск узнавания у своих воинов. В ответ они только отрицательно покачали головами.

Несущий Слово снова заговорил с ноткой нетерпеливого гнева в голосе.

— На Кавлок Прайм я лично убил два десятка ваших седовласых ветеранов! На мире Сетока я забрал души шестидесяти чемпионов вашего Ордена! Всего несколько месяцев назад лорд Хротгар пал от моего клинка, его кровь осквернила землю Кви’Ки’Си в тот же момент, когда ее ядро взорвалось и разлетелось на куски. А теперь шавки Ложного Императора заплатят за свою дерзость!

Лукас заговорил тихо, чтобы его слова не передались по воксу.

— Хротгар мертв? Я ему никогда не нравился, как впрочем, и он мне. Кто–нибудь, не забудьте сказать об этом Гримнару при встрече.

— Тысячелетия шавки Фенриса пересекались с моей судьбой, но вот настал день, когда я преподнесу ваши сердца и кости Губительным Силам! Мой флот готов превратить вашу крепость в руины. А теперь умоляй, Космический Волк. Умоляй о пощаде, прежде чем я отдам приказ истребить вас. Умоляй, как и подобает трусливому псу, кем ты и твои родичи являетесь.

— Уничтожение нас с безопасности высокой орбиты отдает трусостью. Но я и не ожидал иного от самодовольного ублюдка из XVII Легиона.

Лукас на миг прервался.

— Но учитывая твои достижения против моего Ордена, я вполне пойму, если ты не решишься высаживаться на планету.

Из вокс–передатчиков загремел голос космодесантника Хаоса, отражаясь от стен Великого Зала.

— Я сокрушу вас! Под моим командованием почти четыре сотни Несущих Слово и, по крайней мере, двести тысяч верных, готовых подчиниться каждому моему слову.

— Это не похоже на честный бой. Мы можем подождать, если тебе захочется набрать побольше вояк.

На заднем фоне поднялся рев яростного негодования, и Несущий Слово отключил вокс–связь. Через несколько секунд она восстановилась, голос Моефранка звучал решительно.

— Кто у вас командует, пес? Отвечай!

— Это буду я, — отозвался Лукас.

— Воистину щенки Русса глубоко пали! Да будет так. Я требую права воина на ритуальный поединок — испытание чемпионов на открытой местности. Увидим, кто из нас трус, когда я вырву твои клыки из черепа и вобью в глаза. Назови место своей смерти, шавка.

Лукас неторопливо подошел к пульту и повозился с управлением.

— Вызов принят. Испытание чемпионов с почетной стражей.

Он нажал незаметную руну на наруче, выдернул из кармашка спрятанный портативный инфозонд и вставил в одно из входных гнезд пульта. Экран замерцал, после чего вниз побежали колонки с буквами на высоком готике вперемешку с фенрисийскими рунами.

— Ты увидишь, что я только что открыл окно в нашей системе и орбитальной защите. А также отсылаю тебе векторы сближения… — Лукас повернул инфозонд в гнезде, — … ведущие к участку открытой местности, подходящей для такого поединка. Эта земля священна для нашего Ордена, на ней всегда разрешались подобные конфликты. Через час мы будем ждать тебя там. Приготовься умереть с честью, предатель. То, как ты умрешь, не оправдает твои преступления против Всеотца, но я полагаю, что мы все должны с чего–то начать.

— Наслаждайся этим часом, Космический Волк, он будет последним для тебя, — ответил Несущий Слово, прежде чем Лукас разорвал связь.

Принесший весть Кровавый Коготь и остальные зеленые новички быстро собрались перед старшим товарищем, ожидая приказов. Лукас, не обратив на них никакого внимания, направился в противоположную сторону — к столу, заставленному кружками, кувшинами и бутылками. Он взял полный бочонок мёда и одним залпом осушил содержимое. Не удовлетворившись степенью опьянения, он повторил процедуру с другим сосудом, а затем еще с одним. Наконец, содержимое токсинов в крови вернулось на подходящий уровень, и Лукас, выжав намокшую бороду, лег на скамью и закрыл глаза.

Стая в замешательстве уставилась на него.

— Мы должны приготовиться к битве, брат, — заявил вестник.

— Я вызову по воксу лорда Кровавого Воя, — добавил Йоргенн Верный Коготь.

— Да, а ты должен поделиться с нами планом по разгрому превосходящей армии, — добавил Мортен Неумолимый Молот. Из–за белых волос и бороды он выглядел гораздо старше своих тридцати зим.

— Не будет никакой битвы, — ответил Лукас, не открывая глаз.

— Не понимаю, брат, — вмешался Оле Смышленный Клык. — Несущие Слово собираются высадиться на Фенрис, а ты отказываешься сразиться с ними?

— Я не отказываюсь, — ответил Лукас раздраженным тоном и, открыв один глаз, взглянул на стаю. — Я устроил так, что не будет никакого врага.

Среди подчиненных пробежался смущенный ропот.

— Отправленный мной искажатель данных типа «Корсар» снабдил машинный дух их корабля фальшивой топографией Фенриса, а также координатами самого центра моря Потерянных Душ. Как вам известно, лед там и в лучшие времена тонок, а летом едва ли может выдержать вес снежного зайца, не говоря уже о космодесантнике в полной броне.

Он закрыл глаза и перевернулся на бок.

— Если каким–то Руссовым чудом кто–то из них доберется до берега, можете смело будить меня, — сказал Лукас, после чего Великий Зал наполнился его храпом.

Я вижу следы его работы даже из космоса, задолго до того, как «Тацит» достигнет точки высадки. У меня есть время хорошо изучить их, прокручивая размытые изображения на дисплее. Увиденное вновь разжигает мой гнев, остывший за долгий месяц, проведенный в пути от Дернового Предела до Харровара.

Такая растрата ресурсов разозлила меня. Раньше, пока Легион ещё не разломал себя на части, это не сильно меня заботило, но теперь каждая годная заклёпка стала на вес золота.

В нашей последней беседе, мы как раз горевали по этому поводу. Мы вспоминали наши деньки в Стор—Безашх, где мы распоряжались теми бесподобными чудищами, теми машинами, восхитительной и ужасающей мощи. Тогда Стор—Безашх действительно было братством. Мы были свидетелями, как наши инструменты разрушения извергают своё содержимое на проклятые врата работы Дорна.

А теперь мы грызёмся за тупые клинки, и замечая ржавчину на них, делаем вид что так оно и было. Это давно злило меня. Но когда я увидел, что Карр сделал на Харроваре, мои глаза потемнели от ярости.

Команда мостика избегает моего взгляда. Они шуршат и щёлкают в своих управляющих колодцах, подготавливая посадочный челнок. Я снова смотрю на мир, к которому мой брат отправился восемь терранских лет назад, и шепчу ругательство, которое он нашёл бы весьма болезненным: «Ты бесполезно потратил себя».

— Кузнец войны Бакулос, — послышался голос раба–дрона.

Я не смотрю на это существо из железа и натянутой кожи, его вмешательство означает, что всё готово к высадке. С шипением систем доспеха я поднимаюсь с трона, и протягиваю руки к шлему. Патина минувших войн, на нём, толста как и ржавчина.

Как только я зашагал с мостика за мной выступила свита — трое моих братьев, облаченных в тёмное железо с жёлтыми шевронами, на их угловатых наплечниках красуется эмблема моей банды — Труподавов.

Сотни лет я не видел их настоящих лиц, а они моего. Наша кожа срослась с доспехами — союз тела и керамита, с которым наш Отец баловался некоторое время, пока ещё обладал склонностью к изобретательству.

Моя цель хорошо спрятала своё местонахождение, но не следы своего присутствия. Пока челнок пробивается сквозь загрязнённую атмосферу Харровара, я гляжу на поверхность, и вижу широкие сети рубцов пересекающиеся друг с другом, и образующие гигантские сети, и сети помельче внутри них. Земля взбита миллиардом подошв, она была обожжена и высушена, пока не стала черной и блестящей как каменный уголь.

Мы совершили посадку в пятидесяти километрах к юго–западу от главного фронта, или как мне подсказал тактический канал — девятнадцатого наступательного плацдарма на основной континентальной плите. Вокруг нас сквозь грязную плёнку отравленной атмосферы вырисовываются различные сооружения. Я вижу покрытые переплетениями труб перерабатывающие заводы, изрыгающие из высоких градирен болезненно мерцающий химический дым, вижу заводы по производству боеприпасов, фабрики по пошиву униформы, вместительные жилые блоки. Очевидно, что это его рук дело, так строили на древней Олимпии, имперцы сочли бы такую предусмотрительность и запасливость избыточной.

Издали слышится низкий гул артиллерийских орудий, стреляющих с синхронностью метронома. Я узнаю их по звуку — это осадные «молотильщики» модели «Крёгер», пушки огромного калибра, передвигаемые по рельсам с девятиметровой ширины колеёй, способные сравнять с землёй любые стены, дай только времени. Время у него было. И он закопал его в землю.

Его люди пришли засвидетельствовать почтение, сжав кулаки в осторожном приветствии. Перед посадочной площадкой выстроилась линия из двух сотен оробевших солдат, облачённых в тёмно–серые плащи поверх тяжелых доспехов. Эти люди в скверном состоянии.

Комендант преклонил колени, ожидая, пока я подойду и приму доклад. Когда он поднялся, я увидел на его нагруднике эмблему Труподавов — безглазый череп, напоминающий каплю расплавленного металла. Его собственные глаза тоже отсутствуют, их заменили парой дальномерных прицелов для пушек, немного раскосые и придающие человеку нелепый вид.

— Кузнец войны, — произнёс человек.

— Где он? — спрашиваю я.

— На фронте, господин.

— На каком?

Это его явно озадачило.

— Дай мне координаты, — надавливаю я.

— Вы хотите посмотреть на войну?

До меня доходит, что этот человек лишён настоящего разума. Его отняли, возможно сам Карр. Вся шеренга бойцов тупо уставилась на меня. У них я ничего не узнаю.

Один из моих бойцов направил болтер на офицера, но я подаю знак опустить оружие.

— Покажи мне.

Человек ухмыляется и кивает.

Добраться до переднего края системы укреплений, займёт пойти час. Мы едем в колонне покрытых чёрной пылью бронированных краулеров, с гусеницами пяти метров в высоту. Протиснувшись в десантный отсек, я вспоминаю чёрные пески другой планеты, где всё это началось для нас.

Тогда Карр стоял рядом, был моим заместителем, жаждал действий, отличных от гарнизонной службы или пробивания стен. Надевая шлем, он улыбался, выглядя алчным, словно голодающий ребенок.

— Нам придётся по вкусу эта новая война, — сказал он тогда. Я же не был в этом так уверен.

— Они тоже были нам братьями.

Его шлем водрузился на голову, зашипели герметизирующие клапаны и ко мне повернулась безликая серебристая маска на чёрном железе.

— Нет. Они никогда ими не были.

Сейчас же я сижу согнувшись в тесном отсеке, предназначенном для смертных, вдыхаю чад мотора и пахнущий страхом пот своих попутчиков. Возможно, Карр всё ещё носит тот самый шлем, потрёпанный за тысячелетия. По крайней мере, он был в нём, когда я видел его в Дерновом Пределе, и переливающиеся разными цветами небеса Ока отражались в глазных линзах.

Пока мы едем, доспех рассказывает, что происходит снаружи краулера. Движение по дорогам очень слабое. Мы обгоняем другой конвой, ползущий на север, и я чувствую вонь прометия. Пейзаж за бронестеклом купается в грязных тенях от окутанного смогом солнца, холодного как остывший пепел в кузнице.

Мы прибыли, и офицер засуетился. Задняя дверь краулера с визгом откидывается на проржавевших петлях, и я выбираюсь наружу.

— УР-67, — сообщает он мне, указывая рукой на север, против острого, обдирающего ветра.

Я вижу сотни линий окопов, расходящиеся от меня по равнине покрытой камнями и ржавчиной. В них копошатся люди. Выпуская клубы дыма, между линиями ползут боевые машины. Горизонт разделяют чёрные полосы стволов артиллерийских орудий, увенчанных зубастыми пастями. Сотрясая землю они открывают огонь, и скрываются из вида за лавинами дыма. Далеко, настолько далеко, что даже моим глазам сложно разглядеть, за стенами укрылся Враг. В одно мгновение я подмечаю все детали высоких бастионов, украшенных готическими зубцами. За стенами виднеются пронзающие небесную мглу шпили, они тоже извергают дым. Несмотря на разрушения, на стенах до сих пор висят имперские аквилы. Один только этот УР-67 может скрывать в себе миллион защитников.

— Как долго вы тут воюете? — спрашиваю я своего провожатого.

Он не слышит меня. С увлеченным видом он следит за летящими по дуге снарядами. В его тусклых линзах ничего не отражается.

— УР-67, — снова произносит он.

Я отворачиваюсь от него. Хлюпая по серой грязи, моя свита спускается вниз по склону к первой линии окопов, пытаясь найти что–нибудь представляющее интерес.

С такого расстояния Враги не смогут нам навредить, но они всё равно тут. Я начинаю видеть что–то притягательное в очищенной от цвета панораме под низким небом. По безлюдной, усеянной обломками, нейтральной полосе простираются руины, обглоданные до скелетов из горелого адамантия. Карр обустроил мир–гробницу, но её обитатели пока не умерли.

Вернулся Шохваз, мой лейтенант. Поклонившись он подаёт мне заляпанный грязью, но исправный инфопланшет.

— Его? — спрашиваю я.

Шохваз кивает и активирует энергоячейку. На экране я вижу карты, чертежи зданий, какие–то логистические списки. Значит он недавно строил к северо–востоку отсюда, направляясь к полярной зоне. Также я вижу что есть и другие крепости, возможно также ещё защищаемые.

— Он ушёл туда.

Шохваз ничего не отвечает. Всё это ему отвратительно, и он с радостью смотрел бы, как Харровар разрушают с орбиты. Сейчас такое сложно сделать, слишком дорого для Легиона, истощенного враждой бесчисленный фракций. Но так или иначе с этим нужно разобраться. Я не буду пытаться убедить его в правильности моих действий, он всё равно не ослушается меня. Ещё не все отбросы из Стор—Безашх сгинули, а мы всегда были самыми дисциплинированными.

Я поворачиваюсь к коменданту.

— Мы заберём твой транспорт.

Человек не слышит. Он смотрит на город, который не может уничтожить. Смотрит как орудия готовятся к новому залпу, их глас стал биением сердца этого мира: размеренным, бесконечным. Его рот открыт. Бледно серая кожа на лице покрыта язвами. Скоро он умрёт, а город будет стоять.

— На север, — говорю я Шохвазу, чувствуя что его отвращение передаётся ко мне.

Я вспоминаю Гуганн. Это была хорошая битва. Наконец–то нам дали врага, которого мы могли забить и растоптать, а не брать приступом и расстреливать издалека. Весь Легион спустился на планету, высаживая гранд–батальоны с низкой орбиты волна за волной. Владыка Железа проводил варп–переходы составляя планы и собирая нас вместе с отдаленных гарнизонов. Мы ударили по ксеносам жёстко, затем ещё жёстче, потом ещё и ещё, никогда не давая им передышки.

Отец сказал нам: «Задушите их!», и мы знали чего он от нас хочет. Мы били их, не позволяя перевести дыхания. Когда наши пальцы сжались на их горле, мы сдавили со всей силой. Было приятно смотреть как они задыхаются и дёргаются. Наше осадное братство прихватило с собой свои землеройные машины, и мы пробили потолки вражеских туннелей, вгрызаясь в сырую землю, и выбрасывая за собой потоки кровавой грязи.

Тогда я ещё не знал Карра по имени. Мы служили в разных подразделениях большого Легиона, и только Исстван сделает нас полноценными боевыми братьями. Но именно на Гуганне я впервые увидел его. Я гнал свои тяжёлые орудия в сердце пещер, не останавливаясь даже когда земля раскалывалась и проваливалась вокруг нас. Мы жестоко загоняли команды рабов, тащивших повозки на длинных железных цепях, и они тащили, пока мышцы не отделялись от костей.

Мы заняли позиции на возвышенности в одной из центральных пещер, где ксеносы собирались чтобы дать бой. Следуя приказам я обустраивал огневые точки, дабы прикрыть наступление, направляя огонь орудий так, чтобы разрывы сеяли опустошения ещё до того как пехота доберется до врага. Я ещё не успел закончить свои приготовления, как увидел другое подразделение Легиона, вырвавшееся с левого фланга, пробив земляные стены. И они тоже тащили пушки. Они сделали что–то с рабами, довели их до безумия, накололи их стимуляторами, чем–то запрещённым. И те тащили повозки с орудиями так, словно были животными, бегущими от лесного пожара. Выскочив перед нами, они первыми открыли огонь, заполнив пространство яростным пламенем.

Я должен был быть в ярости, но вместо этого я был заинтригован. Я прошёл вперёд, увеличив изображение поля боя линзами шлема, выискивая воина, командующего тем отрядом. Он был во главе батареи, размахивая цепным мечом и громко рыча сквозь решётку шлема.

Ему не терпелось убивать. Это было не то, чем мы были знамениты, ни тогда ни сейчас. Мы методично и стоически крушили чужую волю. Мы стояли спокойно как скот, когда наш Отец проводил Децимацию, скованные приказами и своими невозмутимыми душами.

Я связался с ним по воксу, приказав ему отступить, пока мои собственные пушки не распылили его отряд.

— Если угонишься за нами, мы это заслужили! — захохотал он в ответ.

«Если угонишься за нами». Мне не удалось. Никогда не удавалось. Не думаю что и сейчас стал ближе.

Мы едем дальше и выше, и климат меняется, сжимая нас ледяными объятиями, и заставляя краулер натужно тарахтеть. Нас только четверо — я и моя свита, мы можем терпеть холод но машина справляется с трудом. Небеса потемнели ещё сильнее, погружаясь в полночную синеву. Лёд ползёт по голой скале, цепляясь алмазными пальцами за трещины и расселины.

Мы следуем дальше на север, петляя среди отвесных склонов по горным перевалам. Я вижу как уже под нами формируются облака, гружёные серым снегом. Бронестекло окончательно покрывается льдом и становится непрозрачным, а по панцирям наших доспехов расползается белый глянец изморози.

Преодолеть горы заняло два стандартных дня, в течении которых мы словно огромное металлическое насекомое ползали по заполненным валунами ущельям. На обратной стороне хребта наше продвижение замедлилось, морены замороженного ила и щебня заклинивали гусеницы и забивали воздушные фильтры. Я мог вызвать челнок, но Карр бы его засёк. В любом случае мы всегда предпочитали такой путь — размалывая землю, приближаясь к цели с каждым тактом двигателя.

Мы спустились достаточно низко, чтобы авгуры краулера снова заработали. Дорога привела нас в опустошённую ветрами тундру. В небе реют атмосферные сияния — полотна ярко–зеленых ионизированных частиц над железно–чёрным горизонтом.

Снова показались линии окопов. Не знаю, как удалось это проделать — грунт твёрд как адамантий, воздух разрежен и смертельно холоден. И всё же тундра покрыта узорами прогрызенных в земле траншей и заляпана топливом и маслом. Я вижу солдат, сначала десятки, потом сотни. Они кутаются в свои серые шинели, сбившись вокруг костров, дрожат даже суетясь в артиллерийских капонирах.

Со скрипом краулер остановился, дух машины в нём завизжал, и мы бросили его. Я привык к тому, что людишки трепещут передо мной, видя меня как железного бога, которого следует бояться и ненавидеть, но здешние солдаты забиты до бесчувственности. Они пялятся на нас, и шарахаются, но не бегут. Настолько их запугало и подчинило старое начальство. Все они также носят метки Карра — геральдику Труподавов, и также осаждают город, который уже давно должен был пасть. Я смотрю на северо–запад и вижу шпили, похожие на обугленные рёбра, выпирающие из ледяного панциря. Вызывающе живые.

Я нашёл командующего этой армией. Заточённый в бункере из скалобетона в сердце этого траншейного города, он стоит согнувшись над кучей ветхих карт. Комната в бункере тесна, особенно с гостями сверхчеловеческого размера. Стены покрыта замороженной плесенью, люмены в плафонах бледно мерцают. Командующий, худой человек, одетый в поношенную форму и плащ, видя как я вхожу вытягивается в струнку, в его голубых глазах дрожит страх. Ну хоть кто–то тут боится меня.

— Я ищу Карра, — говорю я

Что–то мелькнуло на его лице. Может злость? Но он моментально взял себя в руки.

— Главнокомандующий на фронте.

— Их больше одного.

— Да. И они расширяются, — с усталой улыбкой отвечает он.

Я подхожу к столу с картами, вижу полную картину бескрайних осадных работ, проводимых Карром, и не верю своим глазам. Он был в Стор—Безашхе, он знает своё дело, и всё же, это сделал он.

— Как долго вы воюете?

— Три года при УР‑43, и еще два здесь.

Я касаюсь рукой точки на карте, и гнилая бумага рвётся под моим пальцем.

— Вы заканчиваете осаду?

— Город скоро падёт. Нам обещали больше пушек…

— У тебя уже много пушек.

— … и людей. Они тут быстро умирают. Мне обещали ещё двести тысяч, но пока задерживают… В горах…

Он замолкает. Похоже он вообще не помнит почему их тут нет. Я теряю терпение и хватаю его за горло. Глаза человечка широко раскрываются, но он не сопротивляется, а висит в моей хватке как выпотрошенная рыба.

— У вас было восемь лет, — прошипел я. — Сколько шпилей уже пало?

Он не отвечает. Потому что не знает. До меня доходит что тут он и родился, выполз из рабского загона, вместе с миллионами других крепостных Карра. Этот мир и есть для них вся вселенная. Думаю, что они понятия не имеют, почему идёт война.

— Где Карр? — это всё что мне нужно знать.

— Север. Полярные станции, — хрипит он в ответ.

Стоило этого ожидать. Встреча будет на вершине мира, в окружении завывающих пустошей.

Я разжимаю хватку, и он падает на колени, жадно втягивая воздух. Поворачиваюсь к Шохвазу, и машу рукой в сторону двери.

— Опять на север.

Однажды мы были чем–то большим, нежели мелкими бандами. Мы были собраны в одну из величайших армий в истории нашего вида. На сборе, перед отбытием с Олимпии, наши батальоны заполнили парадные площади перед Господскими Палатами в Лохосе. Шеренга за шеренгой неподвижно стояла на фоне серого рассветного неба. Впоследствии Крестовый поход разметал нас по галактике, но когда случалось нам собраться вновь, мы были среди самых могучих, самых непоколебимых, самых стойких.

Ни один легион не сломил нас. Мы сделали это сами. Воистину, мы пережили неразбериху распада Осады, остались вместе, сохранили дисциплину. Мы остались достаточно сильными что встретиться лицом к лицу с Дорном на Себастусе IV, и это была великая победа, чтобы там не понаписали лжецы на Терре. Мы стояли, пока примархи лоялистов не исчезнут один за другим, а наш нет.

Я не знаю, что вызвало сумасшествие на Медренгарде. Никто, из переживших это, не знает. Некоторые шепчутся, что сам Пертурабо это спровоцировал, но сам я в это не верю. Если же я ошибаюсь, и это было его планом провести вторую Децимацию, тогда это был полный провал, потому что всё рухнуло: наша сила, наше единство исчезли за столетие непрерывного безумия.

Сам я довольно поздно прибыл на Медренгард со своей гранд–ротой, и не застал начало кровопролития. Я надеялся что слухи лживы, или что смогу остановить творившееся. Надежды эти были наивны, с нами игрались слишком великие силы.

Нас обстреляли ещё до того как мы приблизились к планете. Другие флоты набросились на нас, как стаи хищников. Тацит был тогда одним из моих малых кораблей, но когда взорвались реакторы Крастуса, именно на нём мы нашли спасение вместо смерти среди перекрученного металла. Открыв огонь из макропушек в ответ, мы снова стали убивать себе подобных, но на этот раз уже собственных генетических братьев.

Мы выскользнули из пустотной бойни, и неслись впереди стаи охотников, пока на авгурах не показалось чёрное солнце и бледный мир, вращающийся вокруг него, не проплыл под нами. Комм–линии разрывались от входящих сообщений: формировались новые альянсы, заключались сделки. Мы услышали названия новых банд, многие были взяты из старых прозвищ времён Крестового похода. И эти банды уже разделялись или преобразовывались в новые, бурлили как расплавленный металл на наковальне.

Когда–то давно, презиравшие наш путь войны, называли нас «труподавами», и в ярости и отчаянии мы снова взяли себе это имя. Мы возвели на Медренгарде свою собственную башню, ощетинившуюся пушками, которыми мы когда то равняли стены Дохлого Императора, приняли участие в играх за власть над этим демоническим миром, и следили за нашим помешанным Отцом, неспособным или не желающим вмешаться, пойманным в ловушку непонятными никому обидами.

Там, впервые после Терры, я встретился с Карром. В тот день я вывел моих воинов на равнины потрескавшегося стекла, охотиться на демонов, которых мы связывали с нашими машинами. Не в первый и не последний раз мы были втянуты в бой с другими бандами. Небеса гудели криками нерожденных, молнии цвета потрохов хлестали по поверхности, и мы оказались окружены силами, в три раза превосходящими нас по численности. Я решил, что скоро смерть заберёт меня, и проклиная души вероломных врагов, я построил своих воинов для последнего боя. На губах я чувствовал горький вкус поражения.

Но и в этом меня обманули. В бесконечной круговерти этих бессмысленных войн мы были не одни. Воины старого Легиона неожиданно вырвались из тумана, рассеяв вражеское оцепление. И тогда началась настоящая битва, такая же тяжелая, как и все, что мы пережили в прошлом. Я потерял своих старых товарищей, но нашёл новых, нам помог Карр, узнав кто мы. Он сражался как полубог, пробиваясь через шеренги воинов, бешено вращая цепным мечом.

Мы объединили свои силы в сердце сражения, и тогда я понял, что мы победим, и что я ещё увижу восходы чёрного солнца Медренгарда.

Кузнец войны. — приветствовал меня он, опустив окровавленный меч.

— Почему? — спросил я.

— Мы мастера осады. Есть и другие миры, которые нужно завоевать.

И мы снова сражались, вырывая сердце своего собственного Легиона, вычищая слабых и неудачливых.

Он был прав. Со временем мы нашли другие миры, которые растоптали, выбивая надежду на слабеющий Империум, но с тех пор наши отношения были натянуты. Жизненный долг довлел на моих плечах, и когда пришло время, я отослал его на самостоятельные задания. Так, на расстоянии друг от друга, мы ладили довольно долго. Пока он не затих на Харроваре.

Впервые на этом проклятом мире, я засекаю воинов своего рода, не считая собственной свиты. Они тоже меня обнаружили, и задолго до того, судя по показаниям датчиков, как мы доберемся до цели, они нас встретят. Пошёл сильный снегопад, хлеставший нас, будто демонические пальцы. С тех пор, как мы оставили тяжелый транспорт позади, в тридцати километрах к югу отсюда, мы пробирались через сугробы по бёдра глубиной. Снег покрывает наши наплечники, тает от жара силовых ранцев и вода ручейками стекает вниз, оставляя дорожки там, где мы прошли.

Они показываются из вечной ночи, характерной для этой широты, их двенадцать, у всех болтеры. Как и у тех смертных, на их нагрудниках, где когда–то была старая аквила, блестит эмблема нашей банды, отлитая из расплавленного металла. Они не приветствуют нас. Моя свита поднимает собственное оружие, но я не двигаюсь.

Я их Кузнец войны. Я Кузнец войны Карра.

— Кузнец войны, — наконец произносит один из них. Его голос еле слышен из–за сильного мороза.

Забрало его шлема покрыто инеем, на поножах окровавленный лёд. Я узнаю его: это Скаррак, один из рождённых в лабораториях на Медренгарде, ещё до раскола. Всё это время он служил у Карра, как наверное и остальные.

— Ты знаешь зачем я здесь, — говорю я.

Скаррак кивает.

— Он знал, что однажды ты придёшь.

Я пытаюсь прикинуть кому они верны больше. С Карром они служили десятки лет.

— Расскажи мне о нем.

Казалось, что Скаррак сейчас ответит, но в следующее мгновение он передумал. Он подал знак, и болтеры опустились.

— Он ждет внутри, — говорит Скаррак, и отходит, открывая вид на сооружение, не видное за ним до того.

Проходит некоторое время, пока во мраке и валящим стеной снеге, я пытаюсь что–то разглядеть. И тут я понимаю свою ошибку: то что я принимал за небо, на самом деле отвесная стена цвета эбена, сливающаяся с чёрным небом под завесой шторма. Настроив режим зрения, я наконец различаю контрфорсы, восьмигранные башни, ворота и орудия. Более всего это похоже на башню примарха, на нашем родном мире, вонзившуюся в ледяной панцирь, словно брошенный кинжал.

Я пересекаю единственный мост, пересекающий пропасть, уходящую в вечную темноту. По моему приказу, Шохваз и остальные остаются у внутренних ворот, и в одиночестве я прохожу через тяжелые двери. Внутри только пустота и эхо, а холод такой, что пробирает даже через нагрудник. Я иду дальше, гремя ботинками по каменному полу. Я иду по галереям, пустым казематам, тихим залам. Наконец я спускаюсь в самый центр, в камеру вырубленную глубоко подо льдом, непроницаемую для внешнего мира.

Он здесь. Стоит во мраке, лицо скрыто под старым шлемом, в руке цепной меч. Гололитическое изображение Харровара медленно вращается рядом с ним. В тени скрываются другие предметы: карты, вытравленные на бронзовых пластинах, чертежи, книги в кожаных переплётах, сложенные высокими кучами и медленно замерзающие до состояния ледяной каши.

— Рад встрече, Бакулос!

Его голос поменялся. Не просто от времени, оно влияет на всех нас. Звонкость пропала, голос стал сухим как растянутая кожа.

— Ты же знал, что я приду. Рано или поздно, но приду.

Я пока не тянусь к оружию, но твердо решил, что должен убить его. Мы никогда не дрались друг с другом, так что будет интересно поглядеть, кто из нас сильней.

— Нет, я подумывал уже, что ты про меня забыл, — сухо проговорил Карр. — Но мы же ничего не забываем, не так ли? Так что да, ты должен был прийти сюда, преследуя меня.

Я смотрю на гололит. На нём видны все осадные линии, опоясывающие полушарие, сжимающие в своей хватке скопления ульев и города–государства. Для обслуживания всего этого, он создал собственную империю, засасывая людей и материальные средства, и бросая их на стены, которые никак не упадут.

Посмотри на это, — сказал Карр. — Я всего лишь делаю то, чем мы всегда занимались.

— Тебе было приказано разрушить этот мир.

— Верно.

Карр прошаркал ближе ко мне, и я чувствую едкую смесь запахов машинных масел и его пота. Его броня намазана чем–то, возможно кровью, и блестит от холода.

— Ещё один камень в пустоте, разграбленный и выжатый досуха. Затем мы двигаемся дальше, а они возвращаются и отстраивают всё заново. И они, и мы становимся чуть слабее.

Он протягивает руку к гололиту и ведёт пальцем по линиям траншейных систем.

— Поэтому я остался верен тому, чем мы были раньше. Мы охраняли, мы присматривали. Наш Отец забыл об этом, и потерял рассудок. Нам не нужно было желать того, что было у других. Всё таки причина, по которой нам не доверяли, была.

Я не могу оторвать глаз от гололита. Карр не растерял своего мастерства, размещение всех элементов безупречно. Даже красиво.

— Ты мог завершить осаду за месяц, — говорю я.

— Но тогда бы всё это кончилось. Бакулос, посмотри на это, и скажи что это не совершенство. Мои подчинённые, приходят ко мне и говорят: «Когда же мы начнём атаку, господин?». А я пытаюсь им показать, объяснить что пока не всё готово, что нужно строить ещё. Мне иногда кажется что они это видят. Но некоторых нужно… исправить. Я пытаюсь научить их. Я говорю им: «Пока нет. Пока не всё готово». Думаю они уже начинают понимать.

Я смотрю на него. Зелёно свечение гололита омывает его потрёпанный шлем.

— Я пришёл покончить с этим, — говорю я.

Карр фыркает. Звук, исходящий из его вокс–решётки, лишён старого юмора.

— Или ты покончишь со мной. Вот что случится, ты думаешь?

Он подходит ко мне ещё ближе, и я слышу скрежет его обледеневшего респиратора.

— Узри наконец, Бакулос: это осада, которую никогда не закончат, никогда не снимут. Мы плодим свои армии, они плодят свои. И все эти души бесконечно страдают, замурованные в укреплениях, простирающихся от горизонта до горизонта. Я сотворил это. Это то, чего мы всегда хотели. И Око, наблюдая за этим, ликует — ведь нет ничего прекраснее.

Его рука всё также сжимает меч, а моя всё также пуста.

— Я пришёл дать тебе шанс, — говорю я.

— Нет. Ты пришёл посмотреть, чем я стал. Теперь ты увидел, что же будет дальше?

Через мгновение я двигаюсь — вбиваю кулак ему в горло. Он должен был ожидать моего удара, но всё равно это ошеломило его, и дало мне время достать болтер.

Я вижу его потрясение: Карр и впрямь думал, что сможет меня убедить. Приставив ствол к его шлему, я стреляю. Сталкиваясь с керамитом, реактивный снаряд детонирует, и опрокидывает его на пол. На мгновение я решил, что на этом всё. Но Карр вскакивает, его шлем расколот, зубцы меча взвизгивают, приходя в движение.

— Я создал совершенство! — рычит он, бросаясь на меня.

Отскакивая от него, я снова стреляю, но Карр уклоняется и бьёт меня клинком в шею. Я хватаю его за запястье, удерживая размывающиеся в движении зубцы меча в миллиметрах от своего горжета. Я чувствую силу Карра, его бешеное дыхание прерывисто и влажно.

Выронив болтер, освободившейся рукой я бью его, вколачивая кулак в линзы шлема. Он давит своим весом на меч, склоняя меня вниз, с отчаянием я бью снова и снова, сильнее и сильнее. Кровь застилает взор, и я чувствую, как кулак касается плоти.

Наконец цепной меч летит вниз, высекая пучки искр, рыча и кружась по полу. Карр падает, его лицо превратилось в кровавое месиво. Между потёками крови, виднеются куски старой, очень старой кожи, такой же серой как льды Харровара.

Уже уверившись, что Карр мёртв, внезапно я чувствую пустоту. Десять тысяч лет наши с ним судьбы танцевали рядом, время от времени пересекаясь, как сети окопов, что он тут накопал.

Я оглядываюсь на его работу, запечатлённую на зеленой полупрозрачной голо–проекции, и снова нахожу, насколько она безупречна. Две силы, запертые вместе, без надежды на освобождение, в созданном Карром искусственном равновесии. Может пройти вечность, пока все эти души будут медленно задыхаться. Так похоже на то, что нас заставляли делать во времена Крестового похода. Это так обижало нас. Чувство, что нас опозорили, подпитывало смену верности.

Я всего лишь делаю то, чем мы всегда занимались.

Я слышу шум за пределами комнаты. Входят Скаррак и Шохваз. Они смотрят на меня и на труп Карра, и я практически ощущаю робкую надежду Скаррака.

— Мы наконец атакуем, — сказал он, с облегчением. — Мы закончим это.

Я представляю, как по всему Харровару зазвучат эти слова, когда все узнают о произошедшем. Те, кто ещё сохранил разум, осознают, что этот кошмар может закончится: города будут взяты штурмом, разбиты в пыль, и мы уйдём отсюда.

Я не могу оторвать глаз от гололита. Я не могу оторвать глаз от шедевра Карра, и впервые замечаю, что он всё же не завершён.

Шохваз делает шаг к генератору, питающему гололит. Он хочет отключить его.

— Отдать приказ? — рычит он. — Все силы готовы.

Я и без него знаю, что всё готово. Карр уже давно собрал всё, что нужно для штурма. Но штурм не был его целью.

В осадных линиях есть пробелы. Их нужно заполнить, потратив, конечно, на это время и ресурсы, и тогда картина станет полной.

Я чувствую их нетерпение. Они жаждут действовать. Поэтому я не смотрю на них, когда говорю. В уме я уже прикидываю, что буду делать сначала. Уже очень давно я этим не занимался. Для Карра всё начиналось так же?

— Пока нет, — говорю я.

Когда мы закончим, оно станет по настоящему прекрасным. Я уже знаю, где начнём копать.

— Пока не всё готово.

— Что привело тебя ко мне, сын Олимпии?

Абаддон Разоритель нависал над Каллусом. Кузнец войны Железных Воинов стоял на коленях на холодном каменном полу, опустив глаза. На нем не было брони, лишь одеяние чёрного цвета. Ему сказали, что ни одному воину из другого Легиона не дозволено носить броню или оружие в присутствии Магистра Войны, хотя Каллус подозревал, что все это лишь для того, чтобы показать ему, кто здесь главный.

Ему не привыкать. Любой, кто служил Пертурабо на протяжении минувших тысячелетий, не понаслышке знаком с презрением. Именно поэтому Каллус явился к владыке Чёрного Легиона.

— Мой господин, я…

— Смотри на меня, когда обращаешься ко мне, кузнец войны, — пророкотал Абаддон. — И встань. Не нужно преклоняться передо мной. Мы же братья, разве нет?

Каллус колебался. Вопрос был с подвохом. Он решил встретить потенциальную угрозу лоб в лоб.

— Мой господин, может мы и братья по духу, но на деле вы намного превосходите меня. Вы — Магистр Войны, тот, кто принесет гибель Империуму Лжи. А я всего лишь скромный блюститель владений Железного Владыки.

Его дыхание участилось. Он продолжал смотреть в пол, ожидая, что в любой момент его пронзят древние клинки Когтя Гора. Он не ожидал, что Абаддон рассмеется.

— Очень хорошо, Каллус. Как и подобает Железному Воину, ты попал в самую суть вопроса. Практично. Это мне нравится. Прошу, встань.

Каллус поднял голову. Несколько долгих мгновений Абаддон смотрел ему в глаза. После чего кивнул, словно подтверждая что–то, и подошел к другой стороне зала. Он смотрел в огромные окна, установленные в одной из стен. Железный Воин поднялся и нерешительно сделал шаг.

— Подойди, кузнец войны. Посмотри и скажи мне, что ты видишь.

Каллус подошел к окну и посмотрел на мир металла.

— Я вижу… мир–кузницу, лорд Абаддон, — сказал он.

— Да, — ответил Магистр Войны. — Мир–кузницу в сердце Ока Ужаса. Мир–кузницу Темных Механикум. Мир–кузницу, где по вине самой природы места, в котором он находится, все созданное представляет собой смешение металлического и демонического. — Абаддон отвернулся и стал мерить шагами зал. — Здесь не создать ничего, что не было бы развращено прикосновением Хаоса, Каллус. Думаю, тебе это известно. Ты ведь провел много времени на Медренгарде, верно?

Каллус кивнул.

— Верно, мой господин.

— А твой примарх, в своей мудрости, сделал тебя сторожевым псом одинокой крепости в своих владениях. Кастеляном. — Абаддон развернулся и его пронзительный взгляд впился в Каллуса. Казалось, он видит кузнеца войны насквозь, заглядывает ему прямо в душу. — Подходящая роль. Но ты считаешь, что способен на гораздо большее, не так ли? И именно поэтому ты здесь.

— Да, лорд Абаддон, — ответил кузнец войны, стойко выдерживая взгляд Магистра Войны, хоть ему и хотелось отвести глаза.

Абаддон улыбнулся.

— Да, я согласен с этим, Каллус. Ты можешь, и ты добьешься большего. Гораздо большего. — Он снова отвернулся. — Желаешь ли ты служить мне, сын Олимпии? Желаешь ли ты присоединиться к моему Чёрному Легиону?

— Да, мой господин. Как и мои воины. Со мной около тысячи Железных Воинов. Они проверенны и верны, и готовы принести клятвы Чёрному Легиону и служить вам во всем.

— Пертурабо знает, что ты здесь?

— Нет, мой господин. Нынче примарха… не слишком заботит мир за пределами его башни.

— Нет, — сказал Абаддон. — Я посещал его залы. Пертурабо предпочитает роль ремесленника, а не воина. Всегда предпочитал. Это позор. Его способности могли бы быть полезны. Но не важно. Вместо них я воспользуюсь твоими. И у меня как раз есть для тебя задание, чтобы ты доказал свою верность мне, Каллус.

— Назовите его, Магистр Войны, и оно будет исполнено.

— Ты знаешь, почему я решил встретиться с тобой здесь, Каллус, на этом мире?

— Нет, господин.

— Потому что это, — Абаддон ткнул пальцем в окно, указывая на раскинувшийся за ним мир, — проблема. Все миры, которые создают новое оружие и военную технику для наших армий, наводнены демоническими энергиями, как и этот. В этом, как я уже говорил, природа царства, в котором мы обитаем. И она играет не последнюю роль в моих планах. Но нам также нужны и простые машины. Нам нужны орудия и мечи, доспехи и «Носороги». Нам нужны ресурсы миров–кузниц за пределами Ока.

— Да, мой господин, — нерешительно произнес Каллус.

— Один такой мир, Каллус, лежит на окраине Галактики, вне владений осыпающегося Империума. Думаю, он знаком твоему Легиону. Более того, у вас там есть гарнизон.

— Вы говорите о Тарисе, господин?

Абаддон кивнул.

— Именно, о Тарисе. Расскажи мне о нем, кузнец войны.

— Мне мало что известно. Я никогда там не был. Это древний мир, заселенный ещё до появления Империума. Он был обнаружен солдатом Махарием во время его крестового похода, и вновь потерян в ходе того, что в Империуме называют Махарийской Ересью.

Абаддон жестом велел ему продолжать.

— Во время тех событий мир захватили роты Четвертого Легиона. С тех пор он производит оружие для Железных Воинов.

— И он остался несовращенным?

— Да, мой господин. Тамошние техножрецы никак не связаны ни с Марсианскими, ни с Темными Механикум. Они… незапятнанны.

— Я хочу этот мир, — сказал Абаддон. — Я хочу, чтобы он производил оружие и технику для Чёрного Легиона. Добудь его мне, Каллус, и ты заслужишь свое место в моей армии.

666.M41

Никто — ни демон, ни человек — не мог вспомнить времена, когда на Деменции не царила бы тьма. И её окутывал не обычный ночной мрак, ведь в небе не было ни солнца, ни луны, ни созвездий. Над адскими кузницами висел вечный смог, смердящий, словно вырезанная из почерневших и сгнивших лёгких опухоль, рождённый ничем не сдерживаемой, вечно растущей и грохочущей промышленностью. Хуже него был лишь единственный свет во тьме — ярящиеся вспышки бесчисленных дымовых труб, вздымающихся на целые мили, сияние раскалённых добела литейных размером с города, тусклое мерцание пузырящихся океанов расплавленного металла и тошнотворное жёлтое свечение неестественных рун, покрывающих каждую пядь металлической поверхности потерянного мира. У проклятия множество обличий, и на Деменции оно воплощалось в железе и стали, в пламени, дыме и плоти, расползающейся от нестерпимого жара.

И за всем этим наблюдал Феррикс, первый среди кузнецов варпа из легиона Железных Воинов, стоявший на украшенной шипами наблюдательной башне перед одной из бесчисленных боевых ям. Арена тянулась и тянулась вдаль, но её пески давно скрылись под обломками уничтоженных машин войны. Боковые ярусы патрулировали воины из личной свиты Феррикса. Вокруг стадиона смыкались мануфакторумы и плотедробилки, кровавые шпили переработки, горящие каналы прометия и закопченные трубы, изрыгающие дым. Всё это сливалось в единый кошмарный город, который простирался во всех направлениях так далеко, как могли видеть глаза кузнеца варпа.

Какая посредственность… Для Феррикса Деменция была ничем, пустым местом по сравнению с истинным величием мира, ставшего его родиной. Любой, кто видел Медренгард, осознал бы, что мир–кузница был его жалким подобием, блеклой тенью. Стоя под черным солнцем, на земле превращенного в крепость мира, Феррикс восхищенно смотрел на шпили и бойницы бастионов, пронзающих верхние слои атмосферы. Там он видел, как пленники томились в жарких подземельях, что тянулись до самого ядра планеты, и защищал стены твердынь, поглотивших целые континенты. Кузнец сидел на стене великой цитадели благословенного Пертурабо и взирал на стоявшие на якоре у его верхних башен корабли собравшихся группировок, что заслоняли белое небо железным занавесом. Деменция же была обычным захолустьем, задыхающейся от смога адской дырой, которая интересовала его лишь размахом своего производства и сделкой на создание боевой машины, из–за которой Феррикс и высадился на отравленную поверхность.

Когда–то слепые прислужники Бога—Трупа называли титана богомашиной. Феррикс видел богов, сражался с ними, связывал их во время бесчисленных ритуалов призывов, чувствовал их гнев. Он знал, что нависшая над ареной громада не была богом, ведь даже величайшие божества воплощались в плоти и крови, а не пластинах адамантия и закалённой стали. Нет, титан не был богом. Ещё не был.

Но кузнец варпа не мог не признать, что видит творение, достойное его мастерства. Машина, вздымающаяся на шестьдесят метров от широких пластин ног до высочайших шпилей–батарей на спине, нависала даже над ближайшими дымовыми трубами и смотрела на заводы Деменции так, как мрачный отец глядит на разбросанные детьми игрушки. За века, прошедшие после его создания, гигант носил много титулов и имён — последним их которых стал «Кровавый бич», что дали ему еретехи. В информационных потоках Феррикса титан числился как «Разжигатель войны», ранее служивший в Легио Гладиус, а теперь захваченный и порабощённый Тёмными Механикус. Насколько мог судить кузнец варпа, гигант станет его величайшим творением.

— Просители готовы, брат кузнец варпа, — доложил Саллик. Голос Железного Воина был так напряжён, что Феррикс почувствовал его жажду убивать, даже не отрывая взгляда от грозного титана. Саллик был одним из немногих Железных Воинов, поклявшимся служить Кхорну, и пусть он и не стал перекрашивать силовые доспехи в излюбленные цвета своего бога, за прошедшие шесть веков резни воин так ни разу не почистил керамит. Теперь его доспехи покрывали густые пятна тёмной засохшей крови. За верность Кровавый Бог благословил Саллика мутацией, превратившей его правую кисть в органическую насмешку над цепным топором. Кости выгнулись назад, плоть исказилась и потекла, став широким оголовьем, пальцы раскололись и заострились, превратившись в зубья. В отличие от других братьев по легиону, воин отказался заменить уродство благословенной чистотой бионической аугментации. Насколько мог судить Феррикс, кхорнит был отвратительным и опустившимся варваром. Но в миссии на Деменции и для него найдётся применение.

— Мы будем ждать, — ответил Феррикс. — Ты начнёшь резню лишь после того, как завершится помазание машины.

— Кхорн требует черепов, — возразил Саллик, его бас, раздающийся из вокализаторов, стал громче.

— Кхорн всегда требует черепов, — бесстрастно заметил кузнец варпа. — Скоро он их получит.

— Нельзя отказывать Кровавому Богу! — рявкнул Саллик.

Феррикс резко обернулся. Даже Саллику, неестественно выросшему благодаря дарам Хаоса, приходилось поднимать голову, чтобы встретиться взглядом с братом по легиону. Латунно–серый керамит кузнеца варпа укрепляли дополнительные привинченные пластины брони, а на спину его спадала густая грива из проводов, информационных цепей, штырей подключения и сервошипов. Над чадящим ранцем взметнулись шесть механодендритов, сегментированных и похожих на змей; извиваясь, они зашипели на чемпиона Кхорна, лязгая металлическими челюстями и жужжа пилами. Закружились зелёные бионические линзы, встроенные в скалящийся шлем–череп. Саллик невольно сделал шаг назад.

— Мы будем ждать подтверждения от еретехов, — повторил Феррикс, для выразительности ударив древком шипастой силовой глефы по решётчатому полу. — И если ты ещё раз посмеешь указывать мне, что делать, Саллик, то я отрублю тебе руки и ноги, а жалкие бесполезные остатки мозга лоботомирую. Это понятно?

Саллик промолчал. Феррикс отвернулся от него. Механодендриты продолжали сердито щёлкать зубами. Выродившиеся служители Кхорна не понимали ничего, кроме грубой силы, но её у кузнеца варпа было предостаточно. Феррикс активировал вокс — связь, подключившись к личному каналу варп–магоса Гуула.

— Почтенный магос, доложите, как идут приготовления, — приказал он. Раздалось тяжёлое дыхание, а через несколько мгновений донёсся булькающий от мокроты голос техножреца.

— Как ты получил доступ на этот канал?

— Гуул, ваши протоколы безопасности устарели много тысячелетий назад. На их взлом у меня ушло ноль целых семь десятых секунды. А теперь ответьте на мой вопрос.

— Мы укладываемся в график, кузнец варпа. Только что казнили восемь тысяч восемьсот восемьдесят восьмого просителя. Мои прогностикаторы чувствуют, что дух машины начинает пробуждаться.

— Тогда я начну ритуал, — кивнул Феррикс. — Продолжайте оповещать меня о своих действиях.

— Да благословят тебя Тёмные Бо… — Феррикс оборвал связь прежде, чем шмыгающий магос договорил бессмысленный катехизис. Он чувствовал идущие от Саллика волны возбуждения, но намеренно не глядел на кхорнита, продолжая осматривать «Кровавый бич». На титана стоило посмотреть. Каждая его нога была размером с имперский бастион, и теперь украшенные внешние стены кишели прикованными бандами рабов, сдиравших символику с некогда гордого гиганта, осквернявших его мерзкими рунами и свежей кровью. С тела свисало огромное знамя, сшитое из человеческих шкур и замаранное огромным рогатым черепом — знаком Кровавого Бога. Каждая рука была оружием, поражающим одной лишь величиной, левая — плазменным уничтожителем, а правая — орудием «адская буря», обе их связывали громадные цепи. На спине когда — то громоздилась огромная боевая базилика Империума, ощетинившаяся аркбутанами, шпилями и вторичными орудийными батареями. Именно в её обширных залах начался ритуал, и теперь они были завалены выпотрошенными трупами и отмечены клеймами Хаоса. Среди башен уже гнездились хельдрейки и прочие летучие демоны, а за расколотыми витражами мелькали ужасные силуэты, пропадающие, стоило лишь внимательнее на них посмотреть. Голова машины, опущенная между плечами, была выполнена в виде огромного скалящегося металлического черепа, так похожего на герб Железных Воинов, выгравированный на правом наплечнике Феррикса. Сейчас глазные линзы машины потускнели, умерли, но если кузнец варпа преуспеет, то уже скоро они вспыхнут дьявольским пламенем.

— Кузнец варпа, — проскрежетал Саллик сквозь сжатые зубы. Наконец, Феррикс обернулся и махнул ему рукой, показывая на яму.

— Иди.

Саллик немедленно начал спускаться по лестнице, сыпля проклятиями и клятвами, как топор искрами при ударе. Арена была забита битком, пусть и не обычными бойцами. Обычно на ней бились питаемые варпом машины разрушения, созданные порочными еретехами, стремящиеся достичь мрачной чести принятия в ряды стандартизированных механизмов, таких как «осквернители», «кузнечные изверги» и «душедробители». Но теперь среди обломков кишели сотни существ, как людей, так и демонов, и лишь одно объединяло их — каждому благоволил Тёмный Князь, Слаанеш. Железные Воины Феррикса загнали рабов на арену под дулами болтеров и приковали к металлическим штырям. Много месяцев ушло на то, чтобы собрать их вместе, вырвав из промышленных бригад Деменции или схватив в трущобах рабов. Когда Саллик промчался между ними к помосту в центре ямы, то жертвы завыли и загомонили, и их голоса слились в скорбную какофонию.

Феррикс не вслушивался в странные звуки, зная, что зверь, которого ему требовалось призвать, больше всего любит истребление самых ненавистных врагов своего бога. Он не устоит перед подношением столь многих черепов слаанешитов.

Два Железных Воина схватили первую жертву, шумового десантника из Ангелов Экстаза с непокрытой головой, и поволокли на помост. Казалось, что падший Ангел не замечает ничего вокруг, за века его разум притупился от сенсорной перегрузки. Феррикса передёрнуло. Да, порочные рабы Князя Наслаждений были столь же недостойны, как и кровавые мясники вроде Саллика. Необузданное поклонение Тёмным Богам приносило лишь безумие и мутации. Амбиции Феррикса требовали гораздо большего.

Ликующе завыв, Саллик взмахнул рукой, тяжело опустив мясной топор на непокрытую шею крикуна. Пурпурный ихор забрызгал покрывающие помост письмена, а орда пленников закричала ещё громче, натянутые и дрожащие цепи зазвенели. Воины Феррикса потащили следующую жертву — корчащегося выродка из мануфакториев с глазами на стебельках и торчащим из живота гнездом щупалец.

Казни продолжались. Феррикс включил счётчик выводящихся на визор данных, а сам повернулся к Квеммишу. Крошечный механический демон–херувим вернулся, принеся с собой то, за чем его послали на челнок — огромный пожелтевший череп, вытянутый и распахнувший челюсти, словно чудовищная первобытная гончая. Выгравированный на лбу знак Кхорна всё ещё тлел, разжигая жажду крови. Стуча железными поршнями, Квеммиш прижимал реликвию крошечными лапками к груди.

Феррикс протянул руку, и железный херувим помедлил, закрепляясь в воздухе, а затем бросил череп своему хозяину.

— Благодарю тебя, Квеммиш, — сказал кузнец варпа, и существо довольно загудело крошечным мотором. Квеммиш был первой демонической машиной Феррикса, выкованной и связанной десять тысяч лет назад, когда Долгая Война ещё только начиналась, а бывший технодесантник едва ступил на путь кузнеца варпа. И по сей день он остался его любимым творением.

Один из механодендритов Феррикса изогнулся, раскрыв пасть, и извергнул поток крови на поверхность черепа. На сбор жизненных соков сотни ритуально убитых псайкеров у кузнеца ушла большая часть века. Но теперь они не только развеселят служителя Кхорна, но и дадут ему достаточно энергии, чтобы питать демона, пока череп не будет установлен в бывшей рубке принцепса «Кровавого бича».

Конечно, если Феррикс сможет привязать зверя к его бывшему черепу.

Квеммиш опустился на наплечник кузнеца и втянул крылья, пока Феррикс размазывал по лобной кости кровь. Кхорнитская руна понемногу наполнялась светом и дрожала.

— Скоро, Квеммиш, — зашипел своему фамильяру Феррикс, глядя в пустые глазницы тёмной реликвии. — Я чувствую, как он приближается. Он станет моей величайшей работой.

Но крошечный демон не успел ничего ответить, поскольку кузнеца варпа отвлёк вой Саллика. Он обернулся к арене и увидел, как залившая центральный помост кровь начинает подниматься, словно её затягивает в воздух великий вихрь. Её частицы слипались и сгущались, понемногу принимая всё более чёткие очертания. Счётчик на визоре Феррикса перевалил за восемьдесят восемь жертв.

— Продолжай, Саллик, — приказал кузнец, пусть в этом и не было смысла. Ликующий берсерк уже обезглавил очередную жертву и тащил связанную по рукам, ногам и клыкам демоницу к эшафоту. Когда бледная голова твари присоединилась к скопившейся на краю платформы груде, то кружащаяся кровь содрогнулась и вырвалась с помоста, словно ожив, а после бросилась на оставшихся пленников. Жертвы завопили от извращённого удовольствия, чувствуя, как свирепый поток срывает плоть с их костей и досуха вытягивает кровь из освежёванных тел.

— Вот и он, — прошептал Феррикс. Квеммиш издал странный, одновременно скрежещущий и скулящий звук, прячась за выхлопными трубами ранца Железного Воина. Кузнец варпа крепче сжал глефу и открыл канал связи.

— Братья, будьте наготове.

Последние из слаанешитов умерли, от жертв остались лишь обескровленные трупы. И когда последнее тело тяжко рухнуло на землю, грянул гром и раздался рёв, от которого содрогнулась вся арена. Кружащаяся кровь метнулась в одну точку и слилась воедино, приняв форму огромной багровой гончей. Под обагрённой и свалявшейся чёрной шерстью вздулись готовые к рывку красные мускулы, а в глазах звериной головы, ощетинившейся клыками и окружённой гребнем из зелёной демонической плоти, сверкал дьявольский разум. Сковавший широкую шею зверя шипастый медный ошейник гудел от ненависти к колдунам.

Красная Гончая, Коготь Резни, Охотник Кхорна, Неутомимый — у данного демона Кровавого Бога было поистине много имён, но Феррикс знал его лишь как Горгота, и теперь тварь запрыгнула прямо в ловушку кузнеца варпа.

— Открыть огонь, — приказал Феррикс. По стадиону мгновенно разнёсся рёв болтеров. Горгот вздрогнул и завыл от ярости, когда бронебойные снаряды впились в его неестественно прочную шкуру, и закружился, решая, на кого из врагов прыгнуть первым. Саллик принял решение за него. Совершенно ошеломлённый видом воплощения одного из любимых служителей Кровавого Бога воин рухнул на колени перед гончей. Горгот прыгнул вперёд и одним махом перекусил Железного Воина пополам.

Феррикс спустился в яму и включил глефу, а позади него кружил и петлял Квеммиш. Кузнец отслеживал свою жажду крови по выводящейся на визор информации о сердцебиении и уровне адреналина, чувствуя, как она нарастает, как её разжигает близость к воплощению Кхорна. Нельзя было поддаваться ей.

Поглотив окровавленные остатки Саллика, Горгот начал красться вдоль края арены к ближайшим Железным Воинам, словно не замечая рвущего его плоть града снарядов. Феррикс побежал прямо к нему, подняв в руке старый череп.

— Горгот! — закричал кузнец варпа, и стоявший у подножия стены демон обернулся навстречу смертному, посмевшему назвать его имя. Феррикс остановился, давая Квеммишу время догнать себя, и вновь поднял череп.

— Ты узнаёшь себя, демон? — потребовал он ответа. — Узнаёшь последнее материальное обличье, которое носил, пока тебя не изгнал лучший воин?

Горгот завыл и прыгнуть, пытаясь схватить Квеммиша, но крошечный механический бес метнулся прочь. Демон обернулся к Ферриксу, замахиваясь обагрёнными когтями. Кузнец варпа сделал шаг назад и парировал удар адамантовым древком глефы. Сотворённые варпом когти проскрежетали по искрящему металлу. Феррикс припал на одну ногу, чтобы найти опору среди обломков, сервомоторы и бионические конечности завыли, борясь с неестественной силой разъярённого демона.

Другие Железные Воины прекратили стрелять, опасаясь угодить в собственного кузнеца варпа. Первым из мёртвой хватки высвободился Горгот и поднялся на мощных задних лапах, пытаясь вцепиться в визор Феррикса. Клык прочертил борозду по серебряному черепу, и Железный Воин сделал ещё один назад, взмахами глефы удерживая демона.

— Подчинись, — приказал Феррикс, и мехадендриты его закружили и завыли, пытаясь отбросить Горгота. — Подчинись мне сейчас или познаешь судьбу хуже простого изгнания.

Горгот прыгнул вновь, проскочив под оружием Феррикса со скоростью, немыслимой для столь огромного зверя. Железный Воин выругался, чувствуя, как челюсти демона сжимаются вокруг его левой ноги — одной из немногих частей тела кузнеца, ещё состоявших из плоти и крови. Рывком, отточенным за бесчисленные тысячелетия успешных охот, чудовищный зверь повалил кузнеца варпа, а затем навалился на него. На визоре вспыхнули красные руны тревоги.

Кузнец варпа зарычал, борясь с хваткой зверя, и два не прижатых механодендрита метнулись вперёд. Один впился в брызжущую слюной пасть, широко раскрыв металлические захваты, чтобы не дать челюстям сомкнуться, а другой, чьи гибкие извивы оканчивались заряженным ядерным резаком, повис снаружи. В тот же миг один из когтей Горгота сомкнулся вокруг шейного обтюратора Феррикса, угрожая разорвать его без малейших усилий.

— Я назову тебя, Горгот, — рявкнул кузнец варпа. — Если ты не подчинишься связыванию, то я произнесу твоё истинное имя, и ты будешь принадлежать мне вечно.

И Железный Воин, и зверь, сцепившиеся в смертельной хватке, застыли.

Зверь моргнул. При всей своей внешне бездумной дикости демон был не просто кровожадным животным, что и делало его столь опасным. Что и делало его таким нужным Ферриксу.

«Ты лжёшь», — зашипело порождение варпа. Голос, похожий на удары стальных клинков по медным щитам, раздался прямо в голове Железного Воина.

— Возможно, демон, — усмехнулся кузнец варпа. — Но за прошедшие века я сковывал порождений варпа и стократ страшнее тебя. Если ты вынудишь меня назвать имя, то я запечатаю тебя вдали от мест битв и кровопролитий и буду мучить тебя покоем остаток вечности. Подчинись добровольно, и тогда ты сможешь утолить свою жажду крови здесь и сейчас.

— Я тебе не какой–то дух машины, — взревел Горгот, и когти его едва заметно сжались на шее. — Я не стану скованным рабом твоих механизмов!

— А «Кровавый бич» это не просто машина, — выдавил сквозь сжатые зубы Феррикс. — С ним ты сможешь истреблять целые миры, ничто не сумеет остановить тебя. Согласись, или будешь назван.

Казалось, что прошли века, пока Феррикс пристально глядел в полные ненависти глаза отродья варпа. И затем, так же незаметно, хватка существа на его шее ослабла. Феррикс медленно отвёл механодендриты.

— Думаю, мы придём к соглашению, которое устроит нас обоих, — произнёс кузнец варпа. — Ради Кровавого Бога и Пертурабо.

Из разбившегося фрегата в изумрудно–зеленое небо Валены ленивой спиралью уходил в небо дым, где в вышине его сносило тем же ветром, на который опиралось несколько кружащих орлов, привлеченных столь грубым нарушением покоя этого мира. Они держались обособленно друг от друга, а также от жарко пылавших обломков, образовавших вокруг корабля труднопроходимые дебри и чье пламя жадно пожирало кислород из насыщенной им атмосферы. Горстка бронированных фигур прокладывала путь сквозь последствия аварии, собирая полезный скарб и бросая все непригодное для ремонта.

Для большинства это выглядело осквернением, порчей природы руками человека, но одинокий силуэт, наблюдавший за всем с мягко парящего золотого диска, им уже не был, и его мало заботил как нанесенный урон для планеты, так и потеря собственного корабля.

Если бы чувствам можно было дать обозначение, то Карнель Губительный, лорд Тысячи Сынов и колдун Тзинча, ощущал усталое удовлетворение от представшего перед ним пейзажа. Конечно, он потерял многих последователей, но последняя ловушка его мастерски реализованного плана была расставлена. Те, кто считали себя величайшими охотниками в галактике, скоро сами станут добычей, и через несколько коротких часов тзинчитский владыка станет повелевать бандой, единственной в своем роде. И в точно рассчитанное время колоссальная энергия, которую он потратил, принесёт свои плоды.

Следуя повороту головы Карнеля, живая платформа, на которой тот балансировал, покачнулась и развернулась, небрежно задев травяной покров нижней кромкой одного из загнутых вверх зубцов.

Золотисто–голубая накидка колдуна бешено затрепыхалась, когда он, опираясь на посох раздора, мысленно приказал диску ускориться и проплыл на нем над верхушками холмов в сторону широко раскинувшейся долины в их низовьях. Через секунду после спуска Карнеля поглотила черно–фиолетовая тьма, а чистый и сладостных воздух Валены сменился отвратительным смрадом разложения. Раздался громогласный крик, сопровождаемый глухими стонами и громкими завываниями — симфония отчаяния и горя вторила завихрениям шторма, окутавшего дно долины. Остановив диск и сойдя с него, Карнель двинулся к шипастым Х-образным распятиям, стоящим с краю вращающегося портала позади них, к которым были прикованы шесть исполинских фигур. Несмотря на отсутствие доспехов и следы длившихся месяцами пыток, Белые Шрамы все еще производили сильное впечатление.

Карнель встал рядом с ближайшим к нему чогорийцем и подождал, пока тот смог зафиксировать свой взгляд на нем. Пока что муки Шрамов способствовали поддержанию стабильных врат в варп–пространство — и это было скрытой на Валене силой Карнеля. Когда их жизни угаснут, портал незначительно уменьшится, но колдун идеально рассчитал пытки. Конечно, истина состояла в том, что чем дольше канал продержится открытым, тем выше шансы призвать демона извне, который попытается присвоить все себе — но чародей вложил достаточно усилий, чтобы спрятать его с двух сторон. Слишком много усилий, ради которых он готов пойти на риск.

Чогориец начал говорить, его слова сочились ядовитой злобой.

— Мои братья не оставят меня, Карнель… Они найдут тебя… и отправят обратно в преисподнюю, которая тебя изрыгнула.

Тзинчит взглянул на скованного воина, кончики его загнутых золотых рогов почти касались подбородка массивного космодесантника. Ему пришлось выкрикнуть ответ — столь громким был порожденный чистой ненавистью воина всплеск шума из бурлящего прохода.

— На это я и рассчитываю.

*

Тело хана, распластавшееся перед шестьюдесятью Белыми Шрамами, должно было почивать в часовне ударного крейсера «Когти ястреба», но святилище было сильно повреждено в бою с кораблем Карнеля вместе с большинством двигателей и всеми тяжелыми орудиями. Пока потрепанное судно из последних сил бороздило космос, было принято решение провести ритуал прощания на палубе сброса десантных капсул, так как оно являлось единственным местом, способным вместить такое количество выживших братьев, желавших воздать почести. Никто особо не возражал — всех полностью устраивало находиться в окружении штурмовых мотоциклов.

— И пусть душа хана будет вечно странствовать по равнинам Чогориса, охотясь с предками, и воссоединится с духами нашей отчизны.

Провидец бури Хагуран Амаль закончил священную молитву и обратил взор на оставшихся братьев. Охота на лорда Хаоса была долгой и жестокой, и их численность значительно сократилась с момента начала их миссии несколько месяцев назад. Как бы то ни было, они нанесли смертельный урон кораблю Карнеля, и где–то там, на планете, к которой они летят, Шрамы схватят его. Это должно было придать азарта, но гибель астропата от рук могущественного псайкера во время битвы в космосе породила тревогу в душе Амаля. Провидец бури также был охвачен мраком, но выжил, а астропат, ко всеобщему замешательству и огорчению, скончался, и Амаль не мог отделать от подозрения, что они умышленно были вовлечены в схватку вместо простого выслеживания корабля Карнеля, как это планировал хан и большинство ветеранов. И что–то было не так с планетой, Валеной, но что именно — не понятно. Ауспекс не выявил отклонений: фактически, ситуация идеально подходила для молниеносной тактики Шрамов, но чем ближе они становились к цели, тем больше возникало затруднений. Ему нужно было высказаться:

— Итак, пред нами выбор, братья: мы ожидаем починки «Когтей ястреба» и рассчитываем на его поддержку в бою, или выдвигаемся сей же час?

Собратья с тревогой переглянулись — вопрос назревал и теперь требовал решения. После тихих перешептываний, вперед вышел Самлек, приглаживая свои длинные черные усы и раздумывая перед речью. Никто его не торопил, и все внимательно слушали слова воина.

— Наши братья там, на планете, и наш долг — избавить их от мучений.

Многие обменялись согласными кивками, нахмурив брови и сжав челюсти.

— Самлек прав. Цель этой охоты — прекратить страдания тех, кто на наших глазах был осквернен Хаосом, и освободить пленников Карнеля и его отступников. Но нам точно не известно, выжил ли хоть кто–нибудь из захваченных во время абордажа. Может статься, что нам будет не за кого сражаться.

Ветераны, преимущественно составлявшие передний ряд собравшихся Белых Шрамов, рассвирепели от этих слов. Провидец бури прошелся рукой по своему обветренному и покрытому шрамами лицу. Что–то придавало окраску его мыслям, а теперь — и словам. Нужно быть осторожнее.

— Не за кого? Не за кого?!

Люк—Сен в недавней битве обзавелся едва ли зажившей свежей раной, пересекавшей его лицо.

— А как же месть за павшего хана? Или за тридцать потерянных братьев? Карнель — наша добыча, а мы — охотники. Он в наших руках, и мы должны с ним покончить.

От споров кровь Люк—Сена разгорячилась — все ощущали подобное.

— Нужна уверенность, Амаль. Никто из нас не потерпит обращения к Хаосу — те, кто перешел на его сторону, нам уже не братья. Но что насчет тех шестерых?

Амаль вздохнул и сложил руки на груди после слов Люк—Сена: они были пленены Карнелем в начале погони, и ни он, ни хан подобного шага не ожидали. Провидец бури взглянул вверх на ряд фигур в доспехах, его взор остановился на недавно вступившем в братство воине, простившегося с рангом новичка и все еще ожидавшего получить свой собственный штурмовой мотоцикл. Тот внимательно наблюдал за происходящим издалека, горящий взгляд отличался проницательностью, а ритуальный шрам все еще розовел после нанесения.

— Что молвишь ты, Джетек Суберэй? Нам недостает мощи, поддержки и дара астропата. Силы врага неизвестны. Скорее всего, мы направляемся в ловушку… или того хуже.

Руки сжали церемониальные копья и кинжалы от нахлынувшей ярости, некоторые из братства в штыки восприняли дерзкие слова Амаля. Страсти были накалены до предела, но Джетек, полностью обескураженный прямым вопросом, остудил их.

— Выдвигаемся немедленно!

Карнель осклабился, видя, как десантные капсулы приземлились у дальнего края его разбившегося судна. Приказав своим намеренно выставленным напоказ войскам отступать по склонам к долине, он почувствовал с трудом удерживавшегося внутри посоха раздора демона, чья ярость была готов вырваться на волю в любую минуту. И он воспользуется мощью его вопля для пожирания душ Белых Шрамов.

Лишь одна деталь осложняла планы Карнеля: один–единственный молодой чогориец не мог принадлежать ему — у Изменяющего Пути были свои виды на него. Он не ведал на то причин, но и спрашивать о них не желал, ибо за незначительное вмешательство в его замыслы колдун был готов заплатить столь малую цену.

*

Амаль мощно ускорился, взрыхляя толстой передней шиной ударного мотоцикла податливую почву Валены. Позади сгорбившегося за установленным на коляску болтером Джетека Суберэя появились еще две дюжины мотоциклов, обогнув дальний край разбитого остова судна Карнеля. Столько же заняли позицию справа. Все они насчитывали едва ли половину былого состава, и Амаля все больше охватывал страх. Ауспекс с легкостью проложил бы путь к вражескому стану через высокогорье несколькими милями дальше, но вот его варп–зрение было затуманено вплоть до слепоты. Эта планета что–то скрывала, и чогориец был уверен — все тайное скоро станет явным.

Джетек также пребывал в тревоге: вначале он прочувствовал мгновенную связь с чарующей планетой; не имея дара провидца бури, его близость с природным миром всегда была сильнее, чем у остальных братьев. И сейчас взор воина приковали к себе кружащие над головой орлы. Нечто в них было…

Небо. Земля.

Джетек встряхнул головой, но вид не изменился: все так же устремленный с высоты на землю, а острота зрения превосходила таковую у собственных глазных имплантов. Он заметил колонну мотоциклистов Белых Шрамов, огибающих с фланга тлеющие останки корабля; узрел и самого себя, сидящего в коляске рядом с Амалем в центре группы. Видел и скопление вражеских сил на вершине холма — ряды наездников Хаоса терпеливо выжидали момент.

И, перед тем, как зрение вновь вернулось к стволам болтера, ему почудилась мерцающая тьмой долина.

— Трон Императора!

Изумление Джетека отчетливо прозвучало в его взволнованном восклицании, и, нарушив таким образом радиомолчание, в его уши ворвался поток негодования и ругательств. Амаль дал юноше знак переключиться на предназначенную лишь им двоим изолированную частоту, резко стукнув того по правому наплечнику.

— Что случилось, Суберэй? Говори все как есть, без утайки.

Колонна уже собиралась заезжать на холм через считанные секунды, и Джетек не знал, стоит ли сейчас делиться впечатлениями. Но провидец бури был настроен на выяснение причин шока у молодого воина — словно это разделяло его мнение о том, что с Валеной что–то не в порядке.

— Откровение, провидец. Увиденное глазами орла.

Амаль мягко сбавил ход, и ряды штурмовых мотоциклов, обогнув их, рванули вперед, а некоторые ездоки выбирали цели среди собравшихся на вершине холма наездников Хаоса и двинулись навстречу им.

— Могучее видение, юный Суберэй, но я опасаюсь…

Гиканье и призывы к погоне перекрыли его слова, когда главы отрядов набросились на свои жертвы. Как один, силы тьмы развернули своих «скакунов» и с ревом скрылись из виду в долине, преследуемые по пятам приближающимися Белыми Шрамами, чьи силуэты замелькали на горизонте. Внезапно, земля по правую сторону от Амаля взорвалась яркой вспышкой, осыпая комьями земли его самого и Джетека. Обернувшись, провидец бури увидел темные очертания строя, хлынувшего из обломков корабля колдуна: дюжины его последователей–отступников напали на арьергард. Излишнее рвение подставило их самих под удар, и Хагуран злобно выругал себя за то, что не настоял на осмотре места крушения судна, когда они проезжали мимо него.

Карнель воздел посох раздора, приготовившись нанести свой первый удар. На его позиции посередине склона холма он ждал, пока всадники промчатся мимо, а затем мысленно приказал диску Тзинча подняться над землей повыше. За считанные секунды склон заполонили мотоциклы Белых Шрамов, перепахивая огромными колесами груды земли: болтеры и талвары были воздеты, а штандарты из конского волоса гордо развевались на ветру. Заметив лорда Хаоса, многие изменили направление, но осознали тщетность применения своего оружия, когда отъявленные сорвиголовы нацелились на того, высвобождая убийственный град выстрелов во время езды. Карнель с легкостью отразил все снаряды, презрительно фыркнув от их бесполезности, и взмыл ввысь.

Дождавшись, пока первая волна наездников проскочит под ним, взмахом посоха колдун низверг волну темной энергии по всему низу долины. Перед ошарашенным взором Белых Шрамов безмятежный дол, где они ввязались в сражение, заволокла бурлящая пелена мрака. Зелень небосвода сменилась чернотой, и, к ужасу всех, всадники впереди заметили своих шестерых собратьев, прикованных к громадным металлическим крестам, прямо на своем пути. Три ударных мотоцикла врезались в скрюченные и изломанные фигуры чогорийцев. При столкновении транспорты, их пассажиров и раздавленных братьев развернуло прямо в разлом Хаоса. Черные клочья ожившей злобы хлестали наружу и вверх: казалось, весь портал пожирал подношение с жадной несдержанностью.

Карнель заметил, что канал заметно уменьшился: лишившись половины своего «пропитания», врата сжались до половины исходного размера. Этого все еще хватало для нужд лорда Хаоса, но даже сейчас он понимал, что время внезапно из союзника превратилось во врага.

Колдун направил всадников Хаоса настигнуть Белых Шрамов из–за краев портала, отдав приказ или вывести десантников из строя, или обезвредить их средства передвижения, не нанося непосредственного урона мотоциклистам. Балом правило смятение: некоторых чогорийцев клонило в сторону завихрявшихся потоков или затягивало толстыми щупальцами хаотических миазмов. Невзирая на это, Белым Шрамам не потребовалось много времени для осознания их катастрофического положения, и они начали отступать по крутым склонам долины, подальше от зловещей пучины. Карнель уже предвосхищал этот момент, и, пронзив оскверненный воздух воплем из его посоха, спикировал подобно мстительному духу на ближайшего к нему отступающего мотоциклиста Белых Шрамов.

Люк—Сен почти добрался до вершины холма, когда жгучая боль пронзила правое плечо. Потупив взор, он рассвирепел от вида мерцающего шипа, торчавшего из–под наплечника. Когда он крепко схватился за него, металл — или чем он там был — вдруг изменился, его поверхность корчилась и извивалась, делая хватку невозможной. Почувствовав, что он поднимается в воздух, жжение сменилось ощущением терзания, а вес бронированного тела заставил воина соскользнуть назад.

Крутясь и брыкаясь, чогориец пытался немного продвинуться вперед, надеясь, что сможет избавиться от пронзившей его штуки, но конец шипа превратился в четыре загнутых назад острия. Зарычав от разочарования, Шрам достал из ножен талвар и попытался их сломать, но безуспешно. Ниже угрожающе замаячил портал, и космодесантник почувствовал, что его тянет навстречу крючкам, обратившимся в вытянутую иглу во время сближения. Когда черные завитки окутали его борющееся тело, последним, что увидел Люк—Сен, стал клинок на низу диска, втянувшийся обратно в загнутую вверх дугу. А Карнель двинулся дальше в поисках новой жертвы.

*

Амаль и Джетек услышали вопль внутри своих шлемов, но были слишком заняты, избегая подавляющего огня со стороны преследовавших их мотоциклистов Хаоса и «Хищников», чтобы оценить его значимость. Силы Карнеля, похоже, были нацелены на предотвращение отступления, и стало ясно, что битва обернулась против них самих, когда в вокс–переговорах победные призывы к погоне сменились быстро отдаваемыми приказами и яростными кличами. Джетек выпустил тщательно выверенную очередь огня по приближавшемуся мотоциклу Хаоса, повредив левое перо вилки и заставив колесо вырваться вперед и упасть под раму. Транспорт повалился на землю, посылая размахивающего руками водителя на землю головой, перекувыркнулся через того и покатился до полной остановки.

Суберэй сконцентрировал огонь болтера на шлеме упавшего — и тот больше не поднимался.

И снова его зрение вознеслось над широкими равнинами Валены, но теперь он видел колышущийся водоворот тени на дне долины и своих братьев, заключенных в его ужасной хватке.

Он мог видеть свою позицию, будучи зажатым меж двух огней; видел и диск из золота, перемещавшийся с поразительной скоростью, и фигуру в накидке и шлеме, стоящую на нем и размахивающую длинным темным посохом в сторону Амаля и Суберэя.

Цвета ворвались в разум Джетека: когда он обогнул край холма и спустился в долину, то узрел ослепительные вспышки, исходившие с психосилового посоха Хагурана, пытавшегося отразить натиск лорда Хаоса, что налетел на них с небес. Неловко откинувшись на спину, Джетек мог разглядеть орла над головой, чьими глазами он созерцал нападение и который мощно размахивал крыльями, стараясь избегать черной, как смоль, и быстрой, как молния, дымки, змеящейся из разлома на дне долины.

Взор Суберэя внезапно заслонил огромный объект, несущийся к нему, и юный чогориец с трудом встал после того, как его искалеченный ударный мотоцикл грохнулся на землю перед ним. Вниз по склону холма творилась суматоха: некоторые из его собратьев пытались контратаковать всадников Хаоса справа от них, но их сдерживала исключительная близость к краю бурлящей черной воронки. Часть штурмовых мотоциклов Белых Шрамов бездействовала без своих водителей, включая тот, которым ранее обладал павший хан. Джетек не был уверен, куда делись их ездоки — скорее всего, они либо стали жертвами очередных воздушных налетов Карнеля, либо были захвачены в роковые объятья портала.

Прыгнув в сторону коляски, Джетек вырвал болтер из креплений и открыл огонь по ближайшему противнику. Это случилось, когда он заметил измученный облик его трех распятых братьев.

Заревев от гнева, он рванул вперед, расчищая путь болтерными залпами от преградивших ему дорогу предателей. Что–то очень большое врезалось в его спину, опрокинув воина наземь и выбив оружие из рук.

Карнель парил вдалеке от позиции Джетека, тяжело опираясь на свой сияющий посох. Загнутые вверх клинки диска Тзинча были сплошь покрыты кровью, а с бритвенно–острых кончиков некоторых из них она стекала на землю тонкими алыми ручейками. Лорд Хаоса, казалось, совсем не замечал яростной битвы позади него — он жестом приманивал Суберэя встать перед ним. Провидца бури и след простыл. Карнелю удалось застать Шрамов врасплох, и мощь колдуна была настолько ужасающей, что, скорее всего, Амаль или умер, или умирает.

Джетека не заботило, выглядело ли это показушным или означало абсолютное презрение к силам зла, но он обнажил свой талвар и ощутил приятное чувство близости с клинком. Закрученные золотые рога шлема Карнеля подчеркивали его внешний вид на поле брани, и в голосе колдуна сквозило удивление.

— Итак, Джетек Суберэй, ты все еще отказываешься признать тщетность борьбы с Изменяющим Пути?

Молодой воин слышал непрерывный шум позади холма: взрывы сотрясали землю, осыпая все вокруг осколками. Большинство из них исходило, скорее всего, от сил отступников Карнеля, и этот факт, несмотря на отчаянную ситуацию, воодушевлял его.

— Ничто не тщетно — выслеживать тебя ради твоей погибели или уничтожать тех, кто отрекся от Империума.

Посох изверг такой пронзительный крик, что меч в руке Джетека задрожал в унисон от резонанса. Голова чогорийца поникла, и голос лорда Хаоса зазвучал, словно со дна колодца.

— Этот ссохшийся Труп–на–Троне не одарит тебя столь же щедро, как Тзинч. Лишь путь Хаоса воистину приведет к славе. Ты сам это знаешь — страх на твоем лице так же отчетлив, как и сомнения в душе.

Пальцы Суберэя сильнее сомкнулись на рукояти — эти слова врывались в его разум, проникая вглубь мыслей и мечтаний.

— Ты ведь жаждешь славы, не так ли, Джетек? Жаждешь стать величайшим охотником, которого Белым Шрамам когда–либо доводилось видеть. В своем служении мертвому идолу не обязательно отрекаться от клятв верности, чтобы обладать подобной силой — силой, что предвидел сам Изменяющий Пути. Подумай об охоте, которую ты можешь начать внутри Ока Ужаса.

Диск подплыл ближе к Суберэю — тот стоял как вкопанный, будучи загипнотизированным силой парящего пред ним колдуна.

— Подумай о славе.

А затем воин взглянул с высоты на себя и своих собратьев, до последнего сражавшихся с авангардом войск Карнеля, дабы не быть поглощенными бурлящей черной бездной. Он узрел себя, столь близкого к границе забвения, узрел трех оставшихся распятых братьев — их головы поникли в борьбе за остатки жизненных сил. Заносчивость Белых Шрамов и непоколебимая вера в собственное превосходство довели их до этого. Джетек закрыл глаза и ощутил удивительное чувство ветра под крыльями, свободы и ясности цели.

Плевать на то, как сильно он желал получить предложенное — высокомерию не возобладать над здравым смыслом.

— Твой бог — чудовище, владыка лжи! Лучше сдохнуть, чем поддаться ему!

Карнель выпрямился, держа посох обеими руками. Он исполнил приказания своего повелителя, сделал предложение Белому Шраму обратиться по своей собственной воле.

Пришло время закончить великую жатву душ.

— Хочешь ты того или нет, но от твоих действий ничего не зависит — познав варп и переродившись в его великолепии, ты все равно станешь слугой Владыки Перемен.

Джетек вызывающе заревел и взял оружие наизготовку. Карнель взглядом превратил ближайший вырост в копье, готовясь пронзить чогорийца и отправить его в медленно тающий портал позади.

Заряд потрескивающей энергии осветил мрачное дно долины, сбив Карнеля на пропитанную чернотой землю. Демонический диск мгновенно встрепенулся и полетел к своему хозяину, накренившись для защиты колдуна от потока чистой мощи варпа, исторгавшейся из украшенного черепом навершия психосилового посоха Амаля.

— Суберэй… мотоцикл хана… скорей, у нас мало времени…

Крик истощал жизненную силу Амаля, а напор обстрела ослаб, пока Карнель укрывался за диском. Джетек выполнил приказ, усевшись с талваром наголо на потрепанный штурмовой мотоцикл, чьи рваные лохмотья вымпелов трепетали в буйстве энергии. Выжимая газ, он поехал навстречу Амалю, с трудом передвигавшегося на коленях по выжженой земле. Суберэй заметил, что Карнель готовит посох для контратаки, и если бы Джетек не был так быстр и умел, управляя новообретенным транспортом, то высвобожденная из посоха раздора буря разорвала бы провидца бури на клочки. Вместо этого, Джетек подхватил Амаля и втащил того, что было мочи, на заднее сидение, разогнавшись подобно пуле и оставляя вместо себя в качестве цели для лорда Хаоса лишь пустоту.

— Едь к распятиям. Страдания наших братьев питают портал — мы или спасем их, или убьем.

Джетеку не надо было повторять дважды. По всей долине Белые Шрамы пытались отъехать подальше от разлома, но вражеский авангард удерживал почти все братство в подобии арены с помощью интенсивной стрельбы и самоубийственных наездов.

Амаль позади развернулся, примкнув к Суберэю спина к спине, что давало больше возможностей использовать посох против нападавшего лорда Хаоса. Выпущенный заряд попал в брюхо диска Карнеля, но когда чародей ускорился и начал снижаться, передние клинки того вытянулись в смертоносные пики, готовые проткнуть двух ездоков. Провидец криком предупредил об этом Джетека, который заломил настолько резкий поворот влево, насколько было возможно при такой скорости.

Удар лорда Хаоса прошел выше, и Амаль поднырнул под гибельными выступами на днище диска, направив энергию варпа прямо на живой металл. Гротескный демон под этим воздействием то терял форму, то снова принимал былые очертания, но Карнель уже нацелил неповрежденный клинок на свою цель.

Прямо перед собой Джетек мог различить три далеких силуэта, безжизненно повисших на крестах. Амаль, задыхаясь, отдал приказ дрожащим от боли и истощения голосом.

— Целься по центру, затем обрушься на всех троих. Ты будешь должен…

Слова провидца оборвались, захлебнувшись во влажном клокотании. Справа от Джетека, мерцающий наконечник копья задел край шлема Хагурана, разбрызгав кровь по белоснежной поверхности. Слух юного чогорийца уловил рев Амаля, поднятого в воздух и не желавшего сдаваться.

Темная и светлая энергии изгибались между двумя псайкерами на расстоянии вытянутой руки, и Джетек знал, что ничем не может помочь провидцу бури. Направляясь прямо к телам, до которых было рукой подать, воин отправил мотоцикл в занос, ослабил хватку и позволил значительной по силе инерции завершить начатое. Тот врезался в двоих космодесантников слева, забрав их с собой в разлом, над которым парил колдун.

Карнель знал, что победил в схватке. Невзирая на значительное истощение своей собственной мощи, он чувствовал, как угасает жизнь псайкера Белых Шрамов, висевшего пронзенным прямо перед ним. Провидец бури едва ли мог держать психосиловой посох — и для лорда Хаоса настал момент прикончить противника и заняться оставшимися мотоциклистами, столь яростно борющимися за свои души. Посылая силой воли диск к краю портала, Карнель приготовился спихнуть ногой Амаля на поживу темных объятий его завитков.

Но врат более не существовало. Наружный контур быстро таял, оставляя неширокий омут, бурлящий и пузырящийся в середине долины.

Посмотрев в сторону распятий, Карнель узрел лишь одного оставшегося пленника, и этого чогорийца уже освобождал от пут его собрат. Осознав, что время вышло, колдун заорал от ярости — и ощутил жар болевого шока, пронзивший его тело.

Одного–единственного мига рассеяности чародея хватило Амалю, чтобы подтянуть себя вдоль выроста диска и вонзить психосиловой посох в бедро лорда Хаоса. Остаток сил он пропустил сквозь Карнеля так, что колдун почувствовал разрыв уз с диском, даже с самим варпом. Амаль уклонился от бешеного взмаха посоха раздора, забрался на диск, и, выбиваясь из сил, направил потустороннее создание обратно в исконное измерение. Повинуясь, как своему хозяину, диск понесся вниз к разрыву в Эмпиреи, забрав разъяренного Карнеля и бездыханного Амаля с собой.

Джетек Суберэй приоткрыл глаза. Он не мог вспомнить, как ударная волна от схлопнувшегося портала подбросила его высоко в воздух, и был обескуражен, заметив большинство своих братьев, расправляющихся с остатками банды Карнеля. На дне долины остальные заботились о выживших мучениках Белых Шрамов, и жгли трупы хаоситов, окончательно избавляя их от мук. Сняв шлем, Джетек помассировал закрытые глаза и услышал хлопанье крыльев над головой.

Воин открыл глаза, чтобы увидеть огромную коричневую орлицу, невозмутимо наблюдавшую за ним с сиденья штурмового мотоцикла. Поднявшись на ноги, Джетек старался не делать резких движений, пока птица продолжала внимательней рассматривать чогорийца.

Джетек понял — это было существо, чьим зрением он воспользовался. Чувство страха ослабло, и пока энергии Хаоса слабели, связь с этим благородным созданием только крепла. Джетек не понимал причины этого, но проникся уважением к преподнесенному планетой дару.

Подняв руку, Джетек предложил подобие насеста могучему зверю, что склонила голову на одну сторону и обдумывала приглашение перед тем, как взлететь над землей и приземлиться на наруч. Несколько долгих секунд они пристально смотрели друг другу в глаза, затем Суберэй приторочил шлем и взобрался на мотоцикл, очевидно, выбранный для него орлицей. Он подождал, пока та усядется на плече, затем запустил двигатель и направился поучаствовать в финальной расправе над покинутыми Карнелем войсками.

Да, я знаю, что сделал.

Мы заступили на смену в полночь на склад прошлой ночью и…

А, нужен подробный отчет? Все четко и по форме? Чтобы все было официально? Да, вам–то, наверное, все как по книге делать нужно. В таких–то обстоятельствах.

Ну, значит я докладываю. Я Кавкус, рядовой второго класса. Записаться в ряды на службу Трону при основании Пятидесятого Урдешского Регулярного имперской гвардии, восемнадцать лет назад было для меня честью. Да будет благословленным Трон, дающий нам силы, и свет Терры, за который сражается человечество. Сэр, я человек честный.

Меня определил на стражу мой командир, майор Цайлман. Знаю, сэр, он выдающийся человек и хороший солдат, у него же столько блестяшек на груди, которые он натирает каждый день. Мой взвод послали на склад поздно вечером. Так точно, на склад 686, длинное такое здание там у пограничной арки, на территории Муниторума. Там тихо сейчас, хотя пару недель назад были обстрелы. Крыша склада просела, а во внутреннем дворе воронки от снарядов после дождя превратились в лужи. Ну и паразиты там всякие водятся.

Но вообще–то тихо. Бессмертные ублюдки, это я, сэр, так нашего врага называю, в последнее время не так часто нападают в этой части города. Я так думаю это из–за наших танков в полях. Враг от страху вернулся обратно в горы, и сейчас ублюдки собираются только у доков и у Западных ворот. Осаду держим. Я дела так понимаю. Хотя я всего рядовой второго класса — не осведомлен о тактическом раскладе. Ход войны мне вышестоящие чины объясняют, майор Цайлман, например. Да и то, когда сочтут нужным, ну а остальное узнаю из слухов.

Склад, да, склад 686 — это продуктовое хранилище. Продовольствие всякое. В ящики все упаковано. Банки, склянки, сухпайки, еще есть еда в стазисных коробках, чтобы не испортилась. Еды не хватает. Но судя по вашим впалым щекам, сэр, вы это тоже прекрасно знаете, как и я. Долго нас уже осаждают. Еда, которую доставляют в город, сначала идет на склад, а потом ее распределяют бдительные и усердные офицеры Муниторума, поэтому всем достается одинаково по–честному. Много кто, в основном граждане из разрушенных районов, очень нуждаются в пище, как вы и догадываетесь. В отчаянии они пытаются заниматься мародерством и совершают набеги, поэтому караул там приставлен на круглые сутки.

Наша смена выпала на полночь. Мы пришли и собрались во внутреннем дворе, между огромными лужами. Слуга из Муниторума, в обмундировании и все такое, вышел и объяснил нашему сержанту, что да как, а тот потом объяснил все нам. Ума не приложу, почему он сразу нам все не объяснил, но, наверное, в Муниторуме так все делается.

Наш сержант, Полак, хороший человек. Мы его зовем Пол. Здоровенный малый, силы не занимать. Я и сам не раз видел, как он пускал в ход против врага свои мощные кулаки, когда доходило до ближнего боя. Он немного себе на уме, но в целом порядочный. Пол получше нашего предыдущего сержанта, Гамберлина, который в прошлом году в горах пропал, когда лицом к лицу повстречался с клинком одного из бессмертных ублюдков.

И тогда Пол, — да, в смысле сержант Полак. Сержант Полак закончил с этим офицером Муниторум, потом повернулся к нам и снова объяснил то же самое, только нам — пока мы все стояли во дворе в компании копошащихся паразитов. Рассказал, где точки доступа, где границы забора и стены, ну и расположение нескольких потайных брешей — там, где мародеры пытали свою удачу. Эти тайные ходы заделывают, как получается, когда находят, но мародеры то делают новые, вот какая штука. Особенно там, где снаряды до этого падали, и крыша обрушивается, ну и все такое. Закроешь одну крысиную норку, глазом моргнуть не успеешь, как появится новая.

Ну, им же жрать хочется.

Пол, — ах, да, сержант Полак, — он нас разослал по постам. Часовых на стены, забор, места где есть тайные ходы и на ворота, а патрули — для обхода территории складов. Патрули с часовыми менялись местами каждые два часа, чтобы каждый мог размяться и быть посвежее. Мы держали ухо востро. Если ты часовой на воротах, то приходится стоять неподвижно. От этого, разумеется, в сон клонит, но, лучше уж не засыпать, а не то сержант Пол увидит, что ты расслабишься и приложит тебя мордой в пол.

Я с ним в патруле был, хотя, только во вторую двухчасовую смену. Я и Пол, и рядовой Эрон, и рядовой Февурс. Мы ходили взад–вперед вдоль стеков — куча рядов ящиков и поддонов — проверяли, чтобы все было в порядке. Мы там целый час ходили, прочесали все вдоль и поперек, под брезент заглядывали, чтобы убедится, что от водостока защищено все. И вдруг Пол выдает: — Не нравится мне, как тут пахнет.

А я и говорю: — Чем пахнет, сержант?

Потому что, честно сказать, на складе всегда изрядная вонь стоит. Сырость, разложение, дерьмо паразитов, сточная вода, которая по дренажным трубам идет, ну и еда протухшая. А её там, как не грустно это говорить, навалом. Это гремучая смесь, туда в первый раз когда заходишь, сначала ртом дышишь какое–то время.

Ну я и говорю: — Что за запах, сержант Пол?

А он и отвечает: — Этот запах, — ну он какие–то химикаты в виду имел, и когда он это сказал, я тоже учуял. Похоже было на очистительные средства, что странно, потому что в этом городе уже много месяцев ничего не чистят, уж поверьте мне сэр, ну может только ночной горшок военачальника, ну мне то откуда что знать, я же всего рядовой второго класса.

— Запах идет оттуда, — сказал Февурс, и мы пошли глянуть.

А там вода, и Пол говорит: — Не нравится мне эта вода вон там.

Она на земле прямо, на полу склада, сочится из под огромной стопки ящиков — штук восемь в высоту, которые все на металлических полках расставлены. Мы и смекнули, что это новый тайный ход, который какой–то бедняга прокопал прямо под ящиками, и поднялись грунтовые воды, с химикатами вредными и все такое. Ну Пол и сказал передвинуть ящики и заделать дыру. Он достал зажигательную гранату, чтобы потом катнуть ее вниз по спуску.

— Чтобы их припугнуть, — как он сказал.

Мы начали двигать эти здоровенные и тяжелые ящики. Офицер Муниторума говорил нам, чтобы ничего не трогали и не двигали, потому что это не наша обязанность. Двигать ящики — обязанность Муниторума, а охранять их — обязанность Милитарума, и эти двое пересекаться не должны. Но Пол сказал, что если ящики не сдвинем, не найдем дыру, поэтому двигать придется. Мы их передвинули и в проходе сложили, чтобы потом можно обратно убрать было. А ящики, здоровенные такие, ну как я и говорил, все с отгрузочными ярлыками Муниторума и транспортными пометками. Эти стазисные ящики недавно там появились. Судя по отметкам, их два дня как с посадочной площадки доставили.

Мы убрали в сторону несколько штук. Работенка не из легких: к третьему ряду мы приложили винтовки к стойкам, куртки сняли и все такое.

— Ну и где эта дыра? — Эрон спросил, а Пол ему и говорит: — Думаю, вода идет из ящиков. Смотрите–ка.

Ну и некоторые ящики прямо мокрые были, как будто там внутри вода, протекает с мест, где печати стоят. Пол провел по нему рукой, понюхал и говорит: — Химикаты, — прямо как запах, который раньше заметили.

— Что–то здесь не ладно, — говорит он нам. — Что–то здесь не чисто, нужно вскрыть один из ящиков.

А Эрон говорит: — Погоди, Пол, нам запрещено. Собственность Муниторума. Нам их даже двигать нельзя без разрешения. Подделка печатей Муниторума — это преступление. Это мародерство, за такое вздернуть могут.

Пол сказал, что согласен, мол, что за это вздернуть могут, но еще это и вопрос безопасности. А значит и к Милитаруму относится. Дело нечисто и нам надо это проверить. Повешенье, не повешенье, но служим–то мы кому? Богу—Императору Человечества, который за всеми нами присматривает, вот кому, а не какому–то заносчивому засранцу из Муниторума.

Ну, Эрон снова начал ныть, а Пол ему говорит: — Эрон, сбегай и приведи этого парня из Муниторума и веди его сюда, пусть глянет сам что мы тут собрались делать.

Эрон понял, что идея неплохая и побежал искать этого товарища. А Пол на нас посмотрел и говорит: — Давай монтировку, Кавкус, сейчас ящики будем открывать.

Ну я и дал ему монтировку.

Мы вытолкали ящик, чтоб его открыть. Тот, из которого вода прямо текла, и Пол говорит: — Да, этого мне только не хватало, — и начинает работать монтировкой, срывает печати и снимает крышку.

В стазисном ящике внутри должно быть холодно и система гудит постоянно, которая все стабильно поддерживает. Всякие технические штуки, не знаю, как их там. А в этой коробке все в воде плавает, с химикатами, и шума никакого. На это ваше стазисное поле совсем не похоже.

Ну я и понял, что он сломанный, и поле не работает, значит содержимое испортилось, поэтому и вода наружу сочится. А Пол закатал рукав, сунул туда руку и начал тащить.

А там внутри человек. В пластиковом мешке, скрюченный весь. Мертвый.

Мы его на землю вытащили и вылупились на него. А он все еще мертвый был. И Февурс достал свой боевой нож, разрезал пластиковый мешок и вся эта вонючая, грязная хрень вылилась наружу, как будто вода отстойная со дна канавы. А мертвец выскользнул наружу, все еще мертвый.

Посмотрели мы на покойника и поняли — не из наших. Воевал он, давно уже, но лицо все в шрамах и значки на мундире. Знаки, символы. Эмблемы бессмертных ублюдков.

Тут я и выругался матом, а Пол и говорит: — Довольно болтовни, Кавкус, — потом пошарил еще там и выловил лазган и снаряжение, которое вместе с трупом было в мешке.

— Это ж не еда, — сказал Февурс, — если только Муниторум в такой жопе, что готовы нам трупов на ужин скармливать.

Я и спросил: — Ну они же не станут так делать, правда?

Пол ответил: — Это зависит от того, насколько острая нехватка продовольствия, как идет дело с осадой и все такое, — но ни один из нас в это не поверил, поэтому должно было быть другое объяснение.

Как раз тогда Эрон вернулся и привел офицера Муниторума, и офицер такой: — Какого дьявола вы тут устроили? Вам запрещено открывать контейнеры!, — и начинает из себя выходить, пока Пол не показал ему тело мертвеца. Вот потом он совсем сам не свой стал, только уже от страха.

И орать начал, а сержант на него в ответную. А потом мы все орать начали — чуть до драки не дошло. Наверное поэтому и не заметили, что происходить начало.

Коробки некоторые начали сами по себе открываться.

В других коробках тоже люди были. Бессмертные ублюдки, вооруженные, со снаряжением и все такое. Но сэр, они явно не были мертвыми, их стазис–поля не подвели. Они были живы и выжидали момента, чтобы выйти наружу.

Сэр, я думаю это была такая дьявольская схема, которую враги придумали, чтобы забросить свежих сил в город и разрушить осаду. Притвориться едой и пробраться к нам, чтобы подорвать нас изнутри. Не знаю, как долго они были в этих ящиках, какой путь проделали, но стазисные поля поддерживали их живыми, как в заморозке. А мы их потревожили и они начали просыпаться.

Вражеские отродья распарывали пластиковые мешки своими ржавыми клинками, вылезали из коробок вокруг нас, держа в руках свои пушки и выкрикивали всякие проклятия.

Эрон прямо на месте умер, упокой Трон его с миром. Они его расстреляли. Просто взяли и расстреляли. Он весь трясся и извивался, а потом упал на землю, весь в дырках, словно решето. Мы в спешке рванули с мест, похватали наши винтовки, и сержант Пол начал выкрикивать приказы. Тогда то и началась перестрелка.

Человек из Муниторума — ума не приложу, чего он там делал. Просто бегал вокруг, орал и кричал.

Мне кажется он в курсе был, знал, что в этих ящиках было. У бессмертных ублюдков наверное должен был быть свой человек, чтобы груз на склад мимо всех проверок доставить. Но сэр, это просто моя догадка. Доказательств у меня нет — эти мрази его тоже подстрелили. Но он выглядел удивленным, это я точно говорю. Когда они на него стволы наставили, он был так разочарован, как будто несправедливость с ним приключилась. Но они его все равно пристрелили.

Мы палили по ним, а они в ответ по нам, и их было намного больше. Пол приказал Февурсу идти за подмогой, но его ранили в ногу и он упал и только мог сидеть да отстреливаться. Ну Пол меня тогда послал вместо него и пообещал, что прикроет.

Пол отличный стрелок. Видал я, как он укрылся за стеллажами и скосил четырех ублюдков точными попаданиями. А потом закричал: — Беги, Кавкус, мешок с дерьмом! Беги и приведи остальных!

И я побежал, уворачиваясь от выстрелов. Бедняга Февурс палил по ублюдкам, и Пол достал зажигательную гранату, которую припрятал на потом, и швырнул в толпу. Она взорвалась и полдюжины тварей, окутанные огнем с ног до головы, начали неуклюже топтаться и вопить.

Так точно, сэр, думаю тогда пожар на складе и начался.

Я пригнал подмогу, но к тому времени Февурс уже был мертв и склад полыхал огнем. По крайней мере его половина. А Пол все еще держался. Он прямо захламил все вокруг трупами. Мы присоединились к нему и открыли огонь по полной — изрядно покалечили ублюдков.

Но это не наша заслуга, в конце концов их остановил пожар. Их было сотни, может больше. Все вылезали из этих чертовых коробок. Мой отряд не смог бы их дольше сдерживать, а подкрепления из гарнизона шли бы слишком долго. К тому времени, как силы бы прибыли, нас бы уже одолели, и ублюдки прорвались бы наружу, на улицы, в город, и, ну….

Да, сэр, я понимаю, что пища — жизненно важный ресурс и мы не можем себе позволить потерю главного склада. И что поджог в помещениях Муниторума — это серьезное нарушение. Даже в военное время, при чрезвычайной ситуации. Понимаю. Но ублюдков остановил огонь. Если бы не пожар, уже бы не было города.

Пол выжил? Сержант Полак? Ух, прямо камень с души. Уверен, он суть дела может лучше объяснить и предоставить правильный отчет о нашей ночной смене и чрезвычайном происшествии. Вы с ним уже говорили? А, ну тогда хорошо…

Добавить? Нет сэр, добавить нечего. Да, я осознаю, что сделал. Спас ваши трусливые задницы, вот что.

Что? Комиссар хочет меня видеть? Да, да. Бьюсь об заклад, что хочет.

Земля к земле. Пепел к пеплу. Прах к праху.

Земля с Иакса. Пепел с Калта. Прах с Макрагга.

Он освящает свои перчатки святой землей трех миров. Умыв руки этой смесью, он завершает ритуал и тянется к своему оружию.

Первое из них старше империи, которую защищает, на его счету целых десять тысяч лет славной службы. Оно много раз было восстановлено, воссоздано, возрождено — но ни разу не утрачено, не брошено и не уничтожено. Другое его оружие — болтган в личном арсенале и примагниченный к бедру цепной меч. Они новее, их деяниям не больше нескольких десятилетий. Пистолет же — куда более величественное орудие: широкоствольная модель «Умбра» появилась на свет в лучшие времена и пережила тысячелетия войны. Всякое болт–оружие издает рев при выстреле; это ревет громче и жестче, чем его собратья, что говорит о спесивости машинного духа пистолета.

Слова «Sempram Fiberi» из полированной бронзы тянутся вдоль чёрного корпуса: «Всегда свободный», если перевести на терранский высокий готик. Макраггский столичный диалект готика гораздо более агрессивен, и на нем слова приобретают слегка иное и более дерзкое значение: «Непокоренный».

Обратная сторона оружия отмечена хромированным Империалисом. Символ нерушимой верности в виде крылатого черепа восходит к временам, когда между братьями не было доверия, когда Галактика горела в огне честолюбия предателя, а затем пала под великой и неотвратимой тенью надвигающейся тьмы.

На прикрепленных к рукояти пистолета тонких цепочках висят старые потертые безделушки: две из них, одинаково скромные и благородные, созданы человеческими руками, а не в литейной магистра кузни. Первая — незамысловатый образ примарха, в длину не больше пальца. За десятилетия ношения резные черты Жиллимана стерлись напрочь. Это своего рода талисман на удачу, который члены высокородных семей — заботливая мать или же, возможно, сестра — дают своему сыну или брату, когда того выбирают для прохождения Испытаний и забирают из академии.

Вторая так же потерта и не менее дорога воину: чёрная железная печать размером с монету, на которой изображен цветущий стебель вербены, обернутый вокруг простого меча в ножнах. Вместе с Первыми семьями Иакса этот символ восходит корнями к Основанию Ультрамара и известен как герб славного рода Лукаллиев.

Воин в последний раз проводит необходимые обряды благословения, воздавая хвалу духам болт–пистолета и цепного клинка, прежде чем снова закрепить их на пластинах брони.

Он смотрит сквозь красные линзы ретинального дисплея, проводя третью и последнюю калибровку, дабы убедиться, что между движениями его глаз и сменой положения прицельной сетки нет задержек. Все в порядке. Биологические показатели его товарищей по отделению отображаются в виде небольшого потока рунических данных на краю дисплея. Он не идет ни в какое сравнение с той исчерпывающей информацией, которую дает диагностический шлем апотекария, но все же довольно полезен. Показатели всех братьев стабильны, никаких скачков адреналина или химических изменений от боевых наркотиков, хранящихся в псевдовенах их бронекостюмов.

Как и ожидалось, он готов. Спустя мгновение «Громовой ястреб» входит в атмосферу и начинает дрожать от давления и жара.

Мигающие огни в трясущемся десантном отсеке омывают его броню чередующимися вспышками. Стробирующий свет проносится по выгравированному на наплечнике имени: Эней Лукаллий. Оно с мастерской точностью вытравлено кислотой внутри цифр, обозначающих его отделение, и отделано золотом.

— Animarus estac honori, — говорит сержант Визаний. Отвага и честь.

В ответ каждый Ультрадесантник сотворяет знамение аквилы, бронированные перчатки глухо стукаются о нагрудники.

Визанию не нужно напоминать приказы. Каждый воин знает, с чем они столкнутся, поскольку хранит эйдетические воспоминания об инструктажах, вплоть до подсчитанных, предполагаемых вероятностей на собственное выживание.

Сержант Визаний занимает свое место во главе отделения.

— Hexus—Octavus, — говорит он, произнося название отделения братьев, которое отмечено мраморно–белыми цифрами на броне и окантовкой цвета стальной пыли на наплечниках: шестое отделение, Восьмая рота. Его голос начинает потрескивать от вокс–помех при входе в атмосферу. — Tusca paratim? — спрашивает он их. Вы готовы?

— Sinah meturos, — говорят они хором. Без страха.

Десантно–штурмовой корабль грохочет, его теплозащитное покрытие пылает, пока он несется к земле. Гидравлические запоры в передней аппарели начинают лязгать и дребезжать, когда убираются пустотные гермозатворы. Менее чем через минуту они отключатся. Спустя ещё десять секунд разомкнутся. Широкая аппарель «Громового ястреба» со скрежетом откроется на высоте шесть тысяч метров.

В тот же миг двое воинов без лишних слов делают шаг вперед, встав по бокам от сержанта. Кай и Эрастес оба сжимают в кобальтовых перчатках ритуально благословленные огнеметы. Честь первого удара вместе с Визанием - oppugnarei primaris — достанется им. Таков путь Гексус—Октавус с тех самых пор, как Визаний принял командование отделением двадцать девять лет назад.

Мигающие огни начинают гореть ярче, их вспышки становятся яростней. Широкая аппарель открывается словно трясущаяся челюсть, впуская внутрь бурный ветер. Корабль летит под облаками, а внизу их ждет опустошенная земля разодранного войной мира. «Громовой ястреб» проносится высоко над серыми костями горящего города.

К воксу отделения присоединились другие голоса: голоса с поверхности. Каждый из них спокоен и сосредоточен, кратко сообщает необходимую информацию, после чего замолкает.

Визаний делает шаг вперед, словно голоса сражающихся внизу братьев манят его.

— Ignae ferroqurum, — наконец произносит он, зачитывая боевой девиз отделения Гексус—Октавус. Огнем и железом.

Сержант Визаний разбегается и падает в небо. Кай и Эрастес летят в считанных метрах позади него.

Эней и Тирезий — четвертый и пятый. За ними Иовиан и Приск, а Целий — самый молодой — позади всех.

Эней падает. Всей массой своей работающей боевой брони он несется к городу, который приближается ему навстречу, расползаясь все шире и шире в такт непрерывно сменяющимся показаниям высоты. Про себя он молит примарха, чтобы сегодня тот узрел его деяния. И в то же время вверяет свою душу на попечение Императору. Здесь и сейчас он ощущает какое–то странное и краткое спокойствие. Позади пустота, а впереди война, но пока что вокруг только открытое небо.

Отметки высоты сменились предупреждениями. Стремительно меняющиеся цифры стали мигающими рунами.

Они падают сквозь поднимающийся дым и устремленные ввысь вспышки зенитного огня. В своем совершенстве их высадка не уступает любой смоделированной десантной атаке. Это плоды упорного труда и муштры, после которых все действия отточились до уровня рефлексов. Визаний первым вонзается в сердце врага, обрушивая на него свой громовой молот с сотрясающей землю силой. Кай и Эрастес приземляются по обе стороны от него, превращаясь в угрожающе размытые пятна. Их огнеметы извергают потоки жгучего химического огня, которые образуют вокруг воинов кружащуюся спираль пламени. Ультрадесантники поджигают ближайших врагов и вынуждают остальных с воплями отступить. Они выжигают саму землю, освобождая своим братьям место для приземления. Когда–то здесь была торговая площадь. Теперь она стала местом собраний у самого нечестивого памятника. Гексус—Октавус превратят её в поле боя.

В седьмой и последний раз Эней активирует спусковые двигатели прыжкового ранца, проводит точный и управляемый рывок, а затем приземляется на каменистую горящую землю, держа оружие наготове.

— Haek, — говорит он, едва ноги касаются земли. Здесь.

Сделав три шага, он останавливается на краю выжженного круга, его бронированные ботинки сминают трупы тех несчастных, кто противостоял Каю и Эрастесу. Он сразу открывает огонь по врагу. Прицельная сетка внутри шлема Энея похожа на отчетливую, но беспорядочную паутину из накладывающихся друг на друга данных. Пистолет «Умбра» ревет с каждой отдачей, стремительно выпуская болты. Он наводится на цели и убивает их выстрелами в туловище, разрывая врагов на части изнутри.

Люди. Всего лишь люди. Всего лишь кричащие, визжащие и истекающие кровью мужчины и женщины в доспехах из промышленной гофры и колючей проволоки. Их кожу рассекают нечестивые шрамы, сочащиеся свежей кровью. Многие носят респираторы, предназначенные для кузнечных или шахтерских работ. Другие — те, кто когда–то были верны — сражаются в рваных остатках униформы Астра Милитарум. Они визжат и лают словно звери, брызгая слюной. Многие из них разрезали свои языки на манер змеиных или же отрезали их полностью в ходе ритуала, смысл которого Эней не может понять. Он убивает их не задумываясь, чувствуя, как штыки и дубины людей разбиваются о боевую броню, и огрызается небрежными взмахами цепного меча. Его сила и мономолекулярно заточенные зубья клинка раздирают их незащищенные тела на куски.

И правда, всего лишь люди. Но их так много. Тех, кто лихорадочно молится разбитому идолу — созданию из расколотых кусков брони, прикованному к корпусу давно мёртвого, сожженного «Гибельного клинка».

Сердце Энея воспаряет при виде скованной реликвии, несмотря на все бесславие зрелища, которое жжет его нутро. Последний раз боевые действия шли на этом мире три года назад. Распятый дредноут вынес эти три года, открытый всем ветрам, беззащитный перед полными ненависти осквернителями. На бронепластинах — тех немногих, что не были расколоты, пробиты или изъедены кислотным дождем — не осталось и следа красного, который когда–то так гордо указывал на его преданность.

На обнаженном саркофаге выгравирована потускневшая эмблема Ордена Генезиса, кузенов Ультрадесанта с тех самых пор, как Легионы были разделены по воле и мудрости Мстящего Сына. Имя заключенного внутри воина — точнее, сгнившей оболочки из разрозненных и оскверненных костей, обернутых колючей проволокой — было высечено на гробовой плите.

Бенедикт из Коблиев.

Это имя поразительно знакомо Энею. Два ордена воистину кузены.

— Caveantes, — предупреждает Тирезий, тридцатилетний ветеран и отпрыск макраггского рода Утиев. Осторожно.

Эней уже знает об угрозе. Пока его брат проговаривает предупреждение в вокс, он уже разворачивается, поднимает пистолет и посылает три болта в группу грязных сгорбившихся подонков, которые поднимали тяжелый стаббер из соседней придорожной канавы, выполнявшей роль импровизированной траншеи. Все трое разлетелись на части от выстрелов в туловище. Эней не видит их падения. Он снова бросается в бой, взмахом цепного меча отбивает в сторону самодельное копье и убивает его обладательницу пинком в голову. Женщина падает навзничь, её череп раскроен, а спина сломана.

На её место встают другие, тыча в окруженных воинов алебардами, которые сделаны из шахтерских кирок и набиты грубыми фицелиновыми шашками. Цепные мечи режут и рубят. Болтеры лают. Ультрадесантники, которые не взобрались на неровности, образованные телами павших, вскоре оказываются по ступни в нечистой крови. Она брызжет на доспехи Энея, обагряя его голени.

К этому времени любой нормальный человек бы уже бежал. Но эти жалкие твари, эти истощенные призраки с иссеченной плотью атакуют Ультрадесантников ножами, камнями и даже голыми руками, ломая зубы о кобальтовый керамит.

Эней слышит, как его сержант докладывает по общей вокс–сети о высадке своего отделения. Гексус—Октавус — падающий клинок, направленный в сердце дракона. Теперь они убивают, убивают и убивают, круша эту орду и опережая своих братьев из Третьей и Первой рот. Первые уже сражаются в других районах города и подавляют волнения, охватившие этот мятежный мир. Последние выжидают на орбите, читая молитвы в утробах чудищ–кораблей флота ударной группы.

Гексус—Октавус продолжает сражаться. Даже несмотря на их генно–модифицированную силу, напирающая масса вражеской плоти ослабляет направленную ярость отделения и не дает бою перерасти в резню. Боевые наркотики жгучими струями впрыскиваются в кровоток, и жизненные показатели резко подскакивают. Подавители боли притупляют чувствительность в отравленных царапинах и уколах там, где врагам удалось пробить мягкие сочленения брони Ультрадесанта, а химочистители обеззараживают небольшие раны, прежде чем в них успевает развиться инфекция.

Любое сражение ничем не отличается от моря; в нем так же есть свои приливы и отливы. Воин чувствует это, ощущает тот миг, когда решимость противника дрогнет, когда убитых становится так много, что даже орда фанатиков должна перевести дыхание, прежде чем броситься на врага.

Эней ощущает это в то самое мгновение, когда раздается команда.

— Promavoi! — приказывает Визаний, впервые повысив голос. Вперед!

Первая кровь досталась ордену. Теперь пришло время второго удара.

Турбины с визгом оживают, а затем начинают выть. Из прыжковых ранцев вырывается огонь. Гексус—Октавус устремляется ввысь. Шумный, но незначительный стабберный огонь мелькает и проносится мимо Энея, когда тот отрывается от земли.

После них в сердце орды остается мигать телепортационный маяк, поющий свою песню кораблям на орбите.

Те немногие отступники, которые не выкрикивают проклятий вслед улетающим Ультрадесантникам, обращают свой гнев на стоящую посреди них машину, вонзая оружие в пульсирующий наводящий маяк — но уже поздно обрывать его зов. Последние жертвы Гексус—Октавус были ещё живы, когда первые громовые раскаты вытесненного воздуха возвестили о прибытии громадных воинов Первой роты.

Исстван Кантарон бежит, хотя знает, что ему не скрыться от своего преследователя. У Дзибана сотни генетически подчиненных ему культистов. Они смертны, но хорошо вооружены и хирургически модифицированы так, чтобы не бояться Адептус Астартес.

Тем более если тот ранен и безоружен.

Он слышит, как они беснуются по всему кораблю, выкрикивая нечистые имена сущностей, которым следовало бы навсегда остаться безымянными. Они лишь немногим лучше зверей или плодов лабораторных экспериментов, обычно сжигаемых сразу после получения.

Исстван опирается рукой на стену коридора, когда колющая боль резко поднимается из паха в живот и грудную клетку. Основное сердце аритмично колотится. Оно скоро откажет, но на второе организм до сих пор не переключился.

Его рана не смертельна.

Во всяком случае, в обычных обстоятельствах он бы ее таковой не счел.

Он прислоняется к голому металлу переборки, но не чувствует вибрации от двигателей «Соджу», и собственное положение кажется ему еще более безнадежным.

Однако Исстван Кантарон — апотекарий Ультрамаринов, и безнадежные ситуации ему не внове. Каждый раз он из них выбирался. Он опускает взгляд на окровавленный наруч, прижатый к костно–белому нагруднику и наградной печати за Ичар IV. Отводит руку — и между пальцами пузырится кровь. У раны идеально круглое входное отверстие и абсолютно безобидный вид.

О себе дают знать десятилетия опыта и глубоко укоренившиеся принципы триажа, применявшегося к боевым братьям в разгар кровопролитнейших боев, — этой жестокой арифметики войны, которая решает, кому жить, а кому умереть.

Входное отверстие раны находится в левом боку, в трещине на стыке нагрудника и карапакса. Диаметр — два сантиметра.

Снаряд стаббера. Восходящая траектория. Выстрел с десяти метров.

Срикошетив от окостеневшего реберного каркаса, снаряд распался на осколки, которые направились вниз через тазовую полость.

Разрыв бедренной артерии

Без вмешательства внутреннее кровотечение его убьет.

Он мог бы сам провести спасительную операцию, но сомневается, что преследователи дадут ему время принять необходимые наркотики и усилители ясности.

Раньше мысль о столь недостойной смерти привела бы Исствана в отчаяние, но сейчас на кону не только его жизнь. С ним души павших братьев. Будущее любого ордена зависит от работы апотекариев — именно они собирают генетическое наследие возлюбленных сынов Императора.

Его братья по отделению мертвы — убиты в первые минуты атаки, когда предатели взяли «Соджу» на абордаж. Остался только он, а с ним — геносемя семи его товарищей. Он не успел добраться до двух последних прежде, чем их забрала пустота, и их героическое наследие потеряно навсегда.

Эта неудача висит на нем тяжким грузом.

Он поворачивает герметичный замок на нартециуме, и изнутри со свистом выпускаемого воздуха выдвигается пробирка в стальной оболочке.

— Такая маленькая, — говорит он. — Но как же много она значит.

Он опускается на колени и кривится, когда в животе вспыхивает боль. Отодвигает небольшую панель переборки и прячет за ней пробирку. Вернув панель на место, он быстро нацарапывает на ней символ: две змеи, обвивающие крылатый посох.

— Посмотрим же, как далеко ты пал, хирург–убийца…

Он опять поднимается и идет дальше, оставляя за собой блестящую дорожку из крови. Его дыхание затруднено, а предметы на периферии зрения кажутся серыми. По коже течет маслянистый пот: его загадочная физиология разгоняет механизмы исцеления до максимума.

Он знает, что они не справятся. Слишком велик ущерб, нанесенный его плоти разлетевшимися фрагментами снаряда. Ему следовало бы положиться на при–ан мембрану и позволить ей отключить все вторичные функции организма, но перед лицом долга жизнь становится недоступной роскошью.

Исстван спускается глубже в лабиринт нижних палуб. Когда–то давно он запоминал план «Соджу», но ее перестроили с тех пор, как он в последний раз летал на Марс со своей частью генетической десятины ордена.

Он больше не уверен, что идет по правильному пути.

Очередная пробирка прячется за вентиляционной решеткой, отмеченной торопливо нацарапанным крылатым посохом со змеями. Другая отправляется в разбитую люминесцентную трубку, обозначенную тем же символом. Ему больно при мысли, что не он поможет братьям переродиться в теле новообращенного воина ордена.

Раньше Адептус Астартес считали бессмертными, легендарными героями, которые смеются в лицо смерти и ступают по галактике с уверенностью полубогов. Великое Предательство разрушило эти представления, и их бессмертие превратилось в метафору, в преемственность героизма, существующую за счет мистического геносемени.

Он и ему подобные — стражи этого бессмертия, хранители будущего своих орденов. Но он не исполнил свой долг, и груз неудачи причиняет большую боль, чем повреждения умирающего тела.

Он успевает спрятать еще три пробирки, а затем преследователи нагоняют его.

Его чувства давно притупились. В обычных обстоятельствах он заметил бы, что предатели приближаются, и убил бы их, не дав даже себя обнаружить, но раны уже почти лишили его сил.

Исстван поворачивает за угол и оказывается под шквалом выстрелов.

Шесть культистов, замотанных в ураган цветов: синий–электрик, оглушительный розовый и тошнотворный фиолетовый. На них капюшоны, но ему видны декоративные шрамы и пирсинг, татуировки и ядовитые оттенки кожи.

— Дзибан! — кричат они, стреляя из примитивных стабберов и автопистолетов. Град снарядов отскакивает от керамитовых доспехов Исствана. Дух брони, разозленный своей прошлой неудачей, защищает от выстрелов и вводит ему дозу боевых стимуляторов.

Окутавший его туман усталости и нечувствительности спадает.

Восприятие обостряется, боль отходит, но он знает, что это временно. Когда эффект введенного средства спадет, ему станет хуже, чем раньше. Но может быть, этого хватит.

Исстван бросается на смертных, но они не убегают.

Генетические модификации Дзибана лишили их какой–либо возможности испытывать страх, и они отвечают на его атаку воем. Они не боятся его, но они — всего лишь смертные, а смертные умирают поразительно легко. Их конечности едва держатся на туловище, и им достаточно даже легкого удара.

Исстван уничтожает двоих одним взмахом кулака, превращая их черепа в чаши с кашей из мозгов. Третий гибнет, когда Исстван вырывает ему горло, а четвертого убивает удар локтем, раздробляющий ребра.

Оставшиеся два кидаются на него и пытаются поцарапать загнутыми кинжалами. Не будь у них нейрологических модификаций, их действия можно было бы назвать отважными, но твари почти не отличаются от автоматонов, и атакуют лишь потому, что это в них зашили.

Оба умирают меньше чем за секунду: костяная пила редуктора выпускает им внутренности, раскидывая в стороны ошметки плоти и кровь. Выпотрошенные тела падают, как мясо из пасти бешеного хищника.

Коридор превращается в скотобойню, в доказательство того, какими безжалостно эффективными в искусстве убийства сделаны космодесантники.

— Неплохо, сын Гиллимана, — раздается за спиной.

Исстван разворачивается, но стимуляторы уже начали истощать перевозбужденный организм.

Голова вдруг кружится, и он падает, когда взрыв масс–реактивного снаряда выбивает ему левое колено. Он прижимается к холодной переборке — системы жизнеобеспечения на «Соджу» сдают — и смотрит, как к нему шагает высокий воин в броне, даже более яркой, чем одежда культистов. Доспехи предателя представляют собой гротескный кошмар из причудливых узоров и фрактальных изображений рекомбинантных ДНК. И несмотря на туманящееся зрение и отказывающие органы, Исстван видит его с такой жуткой, резкой четкостью, что кажется, будто в глаза ему вбивают иголки.

Он узнает облачение Дзибана — он видел его в тысячах ненавистнеческих трактатов.

Дети Императора.

— Дзибан, — произносит он имя, ставшее проклятием в сотне языков. Они никогда не встречались лично, но Исстван наслышан о биологических и генетических ужасах, которые Дзибан творил в десятках звездных систем.

Ничто в его броне не указывает, как великолепна она когда–то была. Раньше ее покрывал финикийский пурпур и удостаивала величайшая честь носить императорского орла. Теперь ее иконографику уродуют богохульные символы Губительных сил, а цвета так отвратительны, что Исствану тяжело на них смотреть.

Он опускается перед Исстваном на колени.

— Ты знаешь меня? — спрашивает он.

Исстван не отвечает, чтобы не тратить воздух, и напрягает челюсть, активируя железу Блетчера. Он с такой силой плюнет едкой слюной в глаз своему мучителю, что та прожжет путь до самого мозга.

Дзибан выбрасывает вперед руку и хватает его за шею.

Он качает головой, как недовольный преподаватель в схоле.

— Давай обойдемся без этих мерзостей, — говорит он, надавливая пальцем на горло Исствана и проталкивая кислотную слюну вниз. — Ведь мы с тобой не из числа тех примитивных смертных.

Дзибан окидывает взглядом броню апотекария, считывая идентифицирующие знаки.

— Исстван? — произносит он. — У воинов ложного Императора это слово пользуется дурной славой.

— Оно напоминает мне о долге, — рычит тот в ответ.

— Но ты ничего не знаешь об этом мире, — говорит Дзибан. — А я был там. Я помню планету черных песков так хорошо, словно видел ее вчера. Это было великолепно.

— Ты чудовище, — рычит Исстван. — Гнусный торговец плотью и кровью. Я знаю, что ты ищешь, и ты это никогда не найдешь.

Дзибан ухмыляется, демонстрируя пилообразные акульи зубы.

— Отнюдь, — отвечает Дзибан. — Мы с тобой одинаковы. Мы — ценители тел, срезающие с них оболочку тайн, чтобы добраться до скрытой внутри истины. Когда–то и я носил священный нартециум и редуктор — пока Владыка Клонов, да будет благословенно его имя, не открыл мне глаза.

Слова Дзибана — не просто метафора.

Глаза предателя представляют собой вздутые сферы внутри глазниц, расширенных крючьями безумца. Чужая кожа на лице туго натянута нитями из сухожилий, концы которых вбиты в основание черепа.

Кузнец плоти из Детей Императора заводит руку за спину и достает несколько пробирок в стальной оболочке. Они поблескивают в тусклом свете тамбура, и видно, что на каждой кислотой выжжена Ультима Макрагга.

— Неужели ты действительно думал, что сумеешь спрятать их от меня?

При виде пробирок Исстван оседает.

— Я надеялся, — отвечает он. — Пусть они никогда не вернутся ордену, но я надеялся, что в твои руки они не попадут.

— И тем не менее ты так четко их пометил, — замечает Дзибан. — Может, я и поднялся на новый уровень плотского мастерства, но старые символы не забывал. Я видел кадуцеи, которыми ты их обозначил. Символ врачевателя с незапамятных времен. Ты рассчитывал, что твои братья–апотекарии станут искать эти тайники и увидят оставленные им крошки?

Исстван кивает.

— Я оскорблен, что ты усомнился в моей способности сделать то же самое, — говорит Дзибан.

— Ты и тебе подобные пали так низко. Я знал, что ты забудешь правду.

— Правду? — смеется Дзибан. — Я мог бы годами рассказывать про открытую мне правду — про правду, которую тебе подобные упрямо отказываются признавать. Но ты умираешь, и у нас нет этих лет. К тому же твой разбросанный флот уже перегруппировывается.

Развращенный апотекарий выбирает одну пробирку и срывает печать. По полированной стенке пробегает мерцающая на свету красная линия, а Дзибан между тем поднимает пробирку ко рту и глотает орган вместе с консервирующей суспензией.

Исстван пытается сохранять спокойное выражение лица, пока Дзибан по очереди открывает все пробирки и поглощает генетический материал.

— Давно у меня не было такого свежего материала, — говорит он. — Я изменил свои рецепторы омофагии и нейроглоттиса и наделил преомнор способностью отфильтровывать генокод, чтобы выделять нужные последовательности и зиготы из всего, что оказывается у меня во рту.

Исстван кивает, кашляет и оставляет на нагруднике Дзибана сгусток крови. Убийца стирает мокроту пальцем и облизывает его.

Он хмурится, распробовав вкус.

— Что ты сделал? — спрашивает Дзибан.

— Убил тебя… — отвечает Исстван, из последних сил бросается вперед и вгоняет нартециум Дзибану в грудь. Игла шприца пробивает многослойный силовой доспех и окостеневшую реберную клетку и пронзает сердце.

Воин из Детей Императора охает и резко опускает руку. Игла ломается и остается в нагруднике.

Из нее падают капли какой–то жидкости.

— Что… — произносит Дзибан.

— Компоненты тиранотоксина, — говорит Исстван. — Сами по себе безвредны, но становятся смертельными — даже для нас — при активации сверхбыстрым катализатором, который я только что ввел тебе в кровь.

— Нет… — выговаривает Дзибан, содрогаясь и хватаясь за горло. — Кадуцей… Я видел твои следы…

Украденное лицо предателя неспособно менять выражение, но когда его тело начинает пожирать себя, в глазах становится ясно виден страх.

— Ты последовал за ложных символом, — отвечает Исстван. — Кадуцей никогда не был символом врачевателей. Древний бог–целитель старой Земли носил с собой посох Асклепия, а не кадуцей. Тот был символом торговли, продавцов, лжецов и воров…

Исстван вновь прислоняется к переборке и улыбается сквозь вернувшуюся боль. Он чувствует вибрацию металла, слышит звук включающихся двигателей, абордажных торпед и «Громовых ястребов», пробивающих поврежденную обстрелами обшивку.

— Геносемя… Где? — хрипит Дзибан, сжимая пробирки. Некроз с пугающей скоростью поражает мышцы, виднеющиеся из–под кожаной маски. Яд был создан для тиранидов, но тело древнего легионера он уничтожает не менее основательно.

Дзибан машет головой. Он уже не может говорить из–за опухшего горла.

— Наследие моих братьев течет в моих венах, — говорит Исстван. — Я погибну, не дождавшись спасения, но все, чем мы были и можем быть, продолжит жить. А ты умрешь и будешь забыт. Плоть твоя обратится в пепел, имя твое с презрением сотрут.

Дзибан падает на бок. Изо рта валится мерзкая, испещренная фиолетовыми точками пена. Он хрипит, пытается сказать что–то, но растворяющийся мозг уже вытекает из ушей и собирается в лужицу под размягчившимися костями черепа.

Исстван слышит, как по кораблю разносится эхо болтерных выстрелов.

Смертные гибнут.

Перед глазами сереет, и он сжимает зубы, борясь с сжимающей в тисках болью. Автономные системы перехватывают у сознания контроль над организмом. Они останавливают его когнитивные процессы, направляя все ресурсы при–ан мембране.

Он позволяет ей утянуть себя в темноту, надеясь, что этого будет достаточно.

Смерть идет к нему, но он ее не боится. Не теперь.

— Воин, который действует из чести, не может потерпеть неудачу, — произносит он из последних сил. — Его долг — его честь. Даже смерть — если она благородна — является наградой и не может являться поражением, поскольку исходит из долга. Ищите честь, — и вы не будете знать никакого страха.