Брюнсгатте приближался, окружая его как сумбурное наваждение. Он устал от долгой поездки на поезде. К тому же, по мере продвижения на запад, погода становилась всё более сырой и паршивой, и теперь штифт в бедре отзывался ревматической болью. Он снова попытался отвлечься просмотром донесений, но в салоне лимузина было слишком темно. Вместо этого он откинулся на спинку сиденья, сложил руки на животе и смотрел на проплывающий мимо город.

Сумерки сгущались, и фонари вдоль дорог начинали светить янтарным светом из-под матовых стеклянных колпаков. Через двадцать минут они будут как маленькие жемчужно-белые звёзды. Шёл дождь. На юге темнела плотная пелена облаков, щедро поливая коммерческий район и доки Брюнсгатте.

Старый Ампара Фуриозо Витэс[1], чёрный и блестящий, словно ботинок униформы, был лимузином, сработанным на совесть, как Леман Расс. По обе стороны серебряного орнамента в виде прыгающих беков[2], украшавшего оскал хромированной решётки радиатора, развевались вымпелы. Голубой с золотым слева, белый и пурпурный, цветов Союза Айэкса, справа. Он едва слышал урчание восьмилитрового двигателя, сквозь толщу корпуса и обивки, зато дворники на ветровом стекле скрежетали каждые десять секунд, как ногти по классной доске.

Машина пересекла Конгрессплац, проехала под тенью Врат Сезара, У подножья которых лежало множество красных венков, и направились вдоль Коллонады Рыбаков до Тримерси.

Скрип, скрип, скрип, шаркали дворники.

Они остановились у светофора в Тримерси, и трафик с юга поплыл перед ними. Эскорт на мотоциклах также остановился. Казалось, что климат контроль в лимузине гоняет вместо воздуха нагретые выхлопные газы. Он наклонился вперёд и без видимого эффекта повертел градуированный диск.

— Что с печкой? — Резко спросил он.

Водитель опустил лакированный переговорный экран.

— Вы что-то сказали, сэр?

— Печка.

— Включена, сэр.

— Нельзя ли её отключить?

— Разумеется, сэр, — водитель поменял настройки на приборной панели. — Так лучше?

Но лучше не стало. Он опустил стекло, и позволил прохладному воздуху принести внутрь аромат городского дождя. Он чувствовал запах сырого асфальта и влажного рокрита. Он мог слышать шум двигателей и далекие гудки. На обочине у пересечения дорог он увидел цветочный лоток, закрывающийся на ночь. Продавец в прозрачном плаще, складывал фрактальные цветы в металлические чаши. Блестящие математические лепестки шелестели, пока умелые руки сворачивали их.

Некоторые были пронзительно красными. Он почувствовал, как учащается пульс. Только не сейчас… не сейчас…

Он закрыл глаза и с трудом сглотнул, стараясь замедлить дыхание так, как учил его личный врач. Но Сейберк Покет был практически рядом. Молния. Грязные брызги. Дредноуты. Лужи, на месте воронок от снарядов. Красный, красный…

Светофор переключился, и они поехали на север, эскорт на мотоциклах, сверкая фарами, описал широкую дугу, обгоняя лимузин.

— С Вами всё в порядке, сэр? — Поинтересовался водитель.

— Да, всё нормально. Нормально. — Он прикрыл окно, оставив лишь узкую щель.

Монс Сезари возвышался впереди, господствуя на горизонте, даже высокие колокольни и башни Брюнсгатте казались карликовыми. Они поднялись по извивающейся дороге и заехали под стеклянный навес позади служебных ворот.

— Готовы, сэр? — Спросил водитель.

— Да, — ответил он и вышел наружу. Младший офицер придержал дверь лимузина.

Во времена великих сезаров, генералы въезжали в Брюнсгатте через Крепостные Врата в роскошных, отделанных драгоценными камнями колесницах, куда были запряжены стратиды[3]. Те времена давно прошли, но протокол требовал, чтобы он перебрался из машины в колесницу для финального, формального появления.

Эскадрон гусар ждал у колесницы. Стратиды, немногие из последних представителей этого вымирающего вида, были крупными, статными животными ростом в двадцать ладоней с массивными полированными клювами и толстым оперением. Он невольно вспомнил о дрянных и тщедушных экземплярах, с которыми приходилось иметь дело кавалеристам на передовой.

Он поднялся на колесницу, подложил свой дипломат под руку, и командир гусар погнал стратид вперёд. Подстриженные черные когти выбивали искры из влажной мостовой, когда те перешли на галоп.

Боевые птицы протащили колесницу под аркой Монс Сезари и повернули к западному крыльцу дворца, по длинному переходу под грязной стеклянной крышей, освещённому электрическими фонарями. Офицеры Банда Сезари ожидали в полном парадном облачении, с перьями стратид на киверах. Они носили пышные панталоны из зелёного шёлка, которые золотыми цепочками соединялись с манжетами рукавов. Когда офицеры салютовали, казалось, что те расправляют широкие зелёные крылья в его честь.

Он сошёл, заплатил водителю ритуальный скуто, и двинулся по длинному голубому ковру к крыльцу. Дипломат раскачивался в руке.

Сэр Кайдо Феп Сотен, управляющий двором верховных сезаров, встречал его под стеклянным портиком. Сотен расстегнул чёрный бархат своей отороченной горностаем мантии и сотворил на груди знак аквилы.

— Мой сир, граф, добро пожаловать. Сезар ожидает Вас.

Он проследовал за Сотеном по длинному коридору, украшенному обоями с геральдическим мотивом. Минуя зал для приемов с огромными люстрами, они вошли в комнату для аудиенций. Алебардисты из Банда Сезари распахнули перед ними двери.

Сотен поклонился. — Мой лорд, верховный сезар, — объявил он, — Граф Йако Бусар Феп Голке, командующий силами Альянса Айэкса, прибыл.

Верховный сезар, Леонид Феп Крефьюэл, поднялся с дивана. Он сидел у камина, закрытый от прямого жара резным экраном. Сквозь незапертые двери в дальней стороне комнаты слышался звон бокалов, и граф мог видеть компанию гостей.

Сезар выглядел по-отечески в своей парадной золотой форме, инкрустированной бриллиантами и расшитой серебряной проволокой под накидкой из шкуры бека. Это был невысокий, плотно сложённый мужчина с влажным крупным ртом и тонкими седыми усами. На его румяном лице была привычная болезненная гримаса.

— Граф Голке, всегда рад видеть Вас, — произнёс он.

— Вы оказываете мне честь, мой Верховный Сезар.

— Прошу, добро пожаловать… угощайтесь напитками.

Чёрный, отделанный металлом сервитор приблизился к ним, подавая поднос с аперитивом. Голке взял немного амасека и сделал небольшой глоток. Хотя ему и принадлежало несколько поместий с виноградниками в восточных провинциях, масштаб архитектуры Монс Сезари всё ещё пугал его. Потолки были непомерно высокими, а окна просто громадными. Синие и золотые шёлковые знамена длиной в тридцать метров украшали стены, на каждом из них были украшенные изображениями вздыбленных беков гербы войск Айэксегари. Каждый месяц вот уже четыре года он приходил во дворец, принося военные отчёты, и это до сих пор унижало его.

— Я могу подождать, лорд, если у Вас гости, — сказал Голке, указывая на фигуры в соседней комнате.

— Нет, нет. Вскоре мы присоединимся к ним. Я хочу представить вас некоторым людям.

Голке хотел спросить, кто там, но он знал, что Верховный Сезар Айэксегари пребывал в деятельном настроении. Так же, как и за неделю до атаки на Джепел и Сейберк. — «Он готовился дать мне распоряжения, которые, по его мнению, мне явно не понравятся, — подумал Голке. — Боже, помоги нам, только не ещё один Сейберк».

Голке отставил стакан. — Мой отчёт, лорд?

Сезар кивнул головой. — Давай поглядим, — сказал он, усаживаясь обратно на диван.

Пальцы Голке дрожали, пока он расстёгивал дипломат, вынимая копии отчёта. Обе были уложены в синие конверты и перевязаны золотыми лентами. Один он передал своему господину, тот взял его и срезал ленту когтем бека, который красовался на массивном перстне.

Голке распечатал свой экземпляр, встал перед Верховным Сезаром и начал читать.

— Отчёт о войне между силами его славного величества Верховного Сезара Айэксегари и его союзников с презренными угнетателями Шадика в период с 181.772 по 212.772.

Прежде всего необходимо отметить, что сосредоточение артиллерийских атак вдоль линии Пейнфорк, а также в долине Нэйма сильно затруднило продвижение пехотных сил противника в этом районе. По оценкам наблюдателей, смертность в указанном вражеском расположении составила девять тысяч человек, с особыми потерями в районе Бассина-на-Нэйме в ночи 187-189. Расходы по боеприпасам за этот период составили: сорок восьми тысяч девятьсот одиннадцать средних фугасных снарядов калибра 0,12, девять тысяч сорок шесть зажигательных снарядов калибра 0,90, две тысячи триста семьдесят девять тяжёлых снарядов калибра 0,50 и...

— Были ли подсчитаны расходы? — спросил Сезар.

— Да, милорд, — подтвердил Голке, листая страницы своего отчёта. — Это отражено в фискальном приложении. Хм… Около двух целых и двух десятых миллиона скуто.

— Вы говорите «затруднило» продвижение, граф. Означает ли это воспрепятствовало? Остановило? Прекратило?

Голке прочистил горло. — Они понесли потери, как я уже сказал, и их продвижение зашло в тупик, хотя они отбили города Вилак и Конте-Санлур.

— Давай дальше.

— Мой господин. Я рад сообщить, что наша линия на окраине сектора Мейсек держится, несмотря на последовательные атаки. Во второй половине дня 197-го Сорок первой бригадой в Сарво был организован прорыв, и им удалось продвинуться вперёд и захватить водяные мельницы в Селфе.

— Насколько далеко?

— Три… эээ… триста десять метров, господин.

— Продолжай.

— Северо-западный сектор. В Гибсгатте третий полк Сезари Лайт сдержал контрудар, предпринятый неприятелем в день 199. Командир полка лично выражает свою благодарность верховному сезару за дальновидное решение отправить их в Гибсгатте, благодаря чему они смогли добиться такой славы.[Карта]

— Потери?

— Одна тысяча двести восемьдесят один, милорд.

Верховный сезар закрыл свой экземпляр отчета и положил его на сиденье рядом с собой.

— Угодно ли Вам, чтоб я продолжил, сир? — спросил Голке.

— Услышу ли я хоть что-нибудь новое? — спросил Верховный Сезар. — Услышу ли я что-то кроме описания безвыходности положения, и жалких попыток это приукрасить? Услышу ли я что-нибудь кроме того, что мы оказались в тупике, стоимостью в тысячи человеческих жизней и миллионы скуто?

Голке опустил руку. Страница выпала и слетела на ковёр.

— Нет, мой господин.

Сезар снова поднялся. — Сорок лет, граф. Это длится уже сорок лет. Сорок лет расточительства, затрат и застоя. Сейчас на фронте есть мальчики-солдаты, чьи деды погибли на первых порах, когда мы в одиночку противостояли Шадику. Слава Золотому Трону, теперь у нас есть союзники, но…

Он на мгновение посмотрел в огонь. Голке подумал, насколько тяжелой выглядит сейчас накидка из бековой шкуры на его плечах.

— Вы знаете, что сказал мне Сотен на днях? — тихо спросил Сезар.

— Нет, сир.

— Он сказал мне, что с тех пор, как Княжество Фичуа вступило в Альянс… когда это было? В 764-ом?

— В 763-ем, Ваше величество, с пактом Стромберга.

— Именно так. С 763 года потери армий нашего Альянса в пересчёте на всё население Фичуа превысили его. Девятикратно!

Это была ошеломляющая статистика. Голке моргнул. Он хорошо знал Фичуа по давно прошедшим отпускам. Конечно, это самая маленькая страна Континентального Айэкса, но всё же…

Он почувствовал, как его пульс снова учащается. Гнев поднимался в нём, как ртуть в термометре, который сунули в печь. Ему хотелось кричать на лорда Сезара.

«Это из-за тебя! Ты! Ты! Ты и начальники штабов, которые сгинули до меня, с вашими правилами войны и вашими боевыми кодексами! Будь проклят ты и твои архаичные стратегии…»

Вместо этого он прикусил язык и глубоко вздохнул, как учил его врач.

— Безвыходность сводит с ума, милорд, — сказал он. Его голос звучал тихо и напряженно. — Но, возможно, к концу года мы сможем…

Сезар повернулся к нему лицом. — Граф Голке, пожалуйста. Я не виню Вас за эти сорок лет. Я высоко ценю Ваши усилия и ту безупречную работу, которую вы проделали с тех пор, как заняли пост главнокомандующего. Я не глупый человек, что бы там ни утверждала популярная пресса…

— Конечно, нет, милорд!

Сезар поднял руку. Свет огня бликовал на перстне с бековым когтем. — Пусть выпустят пар, говорю я им. Пусть ругают меня на своих передовицах и высмеивают своими карикатурами. Народ Айэксегари любит меня.

— Вы – Верховный Сезар, мой господин.

— И я добьюсь победы, я не сомневаюсь. Я разгромлю Шадик и загоню захватчиков обратно на их выжженные земли.

— Я в этом не сомневаюсь, мой господин.

— Я тоже. Я никогда не сомневался, граф. Но сегодня у меня появились гарантии.

Голке взглянул в комнату позади них, где посетители разговаривали и потягивали напитки под люстрами.

— Почему… сегодня, милорд?

— Именно сегодня, граф Голке. Об этом дне напишут в учебниках истории. Наши праправнуки будут праздновать этот день.

Сезар подошел к Голке и аккуратно взял его за руку. — Об этом пока не объявлено публично, граф, и не будет объявлено в ближайшее время. Но Вам я скажу. Пять ночей назад на орбиту вышли имперские звездолёты. Авангард освободительного флота.

Голке сглотнул и обдумал слова одно за другим. У него закружилась голова. Штифт в бедре внезапно разболелся, как последняя сволочь.

— Имперские?

— Крестовый поход дошёл до нас, мой дорогой друг. После всех этих лет борьбы во тьме и одиночестве против Хаоса. Магистр войны Макарот, хвала его имени, пробился сквозь врага и обратил его в бегство. Миры Саббат теперь принадлежат ему, стоит лишь руку протянуть. И, что совершенно ясно, он счёл своей первоочередной задачей направить элитные силы для освобождения Айэкс Кардинал. Пока мы говорим, развёртываются первые контингенты. Со следующей недели в войну против Шадика включается Имперская гвардия. Долгие годы нашей борьбы не прошли даром.

— Я… потрясён, милорд.

Сезар ухмыльнулся. — Возьми свой амасек, Голке, давай же выпьем за это искупление.

Голке вновь поднял свой бокал, и сезар звякнул о него своим.

— К победе, долгой, но заслуженной нами по праву.

Они бросили свои пустые бокалы в камин.

— У меня есть кое-что для Вас, граф, — сказал сезар. — На самом деле даже две вещи. — Он полез в свою мантию и достал плоскую продолговатую коробку, покрытую синим атласом с золотыми вкраплениями. Сезар открыл её.

Золотая Аквила, прикрепленная к белой шелковой ленте, лежала на мягкой подложке. — Мой господин!

— Это признание Вашего преданного служения мне, Альянсу и Айэксегари. Орден Орла. И величайшая честь для меня даровать Вам его.

Верховный сезар достал медаль из шкатулки и осторожно прикрепил её к груди Голке.

— Вы оказали своей стране огромную услугу, Йако Бусар Феп Голке, и проявили себя от моего имени с преданностью, умением, послушанием и скромностью. Вы лично знаете физическую цену войне. Я чествую Вас.

— Верховный господин, это было моим долгом и лишь им одним.

Сезар осторожно похлопал его по руке. — Ты заслужил его, Голке. Его и ещё один мой подарок.

— Сир?

— С полуночи Вы с почестями освобождаетесь от верховного командования. Ваш труд окончен.

— Освобождён от командования…? Милорд, почему? Я Вас чем-то разочаровал?

Сезар громко рассмеялся. Голке почувствовал, что это было наиграно.

— Ни капли. Но с приходом имперцев я вынужден внести изменения в командную структуру. Радикальные изменения. Вы понимаете, не так ли, граф? Всё это сугубо политическое.

— Мой господин?

— Имперский генерал… Ванвойц, так, кажется, его зовут… ему нужна власть и пространство, чтобы скоординировать свои силы. Ему и его старшим командирам нужен посредник, кто-то, кто сможет помочь акклиматизировать их и эффективно включить в нашу военную конъюнктуру. Я доверяю Вам, Голке, и хочу, чтобы Вы исполнили эту роль.

— Посредника?

— Именно так. Связывая наши силы с силами наших освободителей. Думаю, Вы достаточно тактичны. Объективны. Вы образованный человек. И Вы заслуживаете достойной работы, оставив бремя верховного командования.

— Я… я считаю это большая удача, милорд. Но… кто займет моё место?

— Должность главнокомандующего? Я отдал это место Линтор-Сьюку. Он энергичный и подающий большие надежды мужчина. Своим энтузиазмом он вдохновит нашу армию.

— А этот имперский генерал… он должен будет отчитываться перед Линтор-Сьюком?

— Разумеется, должен! — фыркнул Сезар. — Пускай Имперская гвардия и прибыла, чтобы мы, наконец, выбрались из окопов, но это всё ещё наша война. Айэксегари сохранит за собой верховное командование. Пойдёмте…

Верховный сезар положил руку на плечо графа Голке и повёл его к столу с коктейлями в соседней комнате.

— Давайте же познакомимся с этими имперскими спасителями, которых нам послали. Позвольте им оценить Вас. А ещё Вы можете поздравить Линтор-Сьюка, пока занимаете должность.

— Сгораю от нетерпения, мой господин.

Они высаживались с громадных карриеров на густо заросшие зеленью лужайки неподалёку от места, которое, как им сказали, называлось Брюнсгатте. Сквозь лиственный лес и невысокие крыши внешних кварталов вдалеке виднелся город. Несколько раз в то утро принимался дождь, но теперь день был тёплым, ясным и напоминал весенний.

С площадок тут же увозилось всё: пехота, вооружение, боеприпасы, оснащение, даже стихийные толпы гражданских, которые следовали за войсками. Колонны больших грузовиков с грязными бортами раскачиваясь ползли по зарослям травы, чтобы собрать всех и вся и отвезти к железнодорожной станции. В двух километрах, над лесом, в воздухе были видны десантные корабли Крассианского Шестого полка, летящие к своим точкам сборки.

Рядовой Каффран из Танитского Первого-и-Единственного медленно брёл из зоны высадки, где трава была примята реактивными струями. Он остановился у живой изгороди, глядя на лесную полосу. Ему уже, вроде как, нравилось это место. Здесь были деревья. Была зелень.

Каффрану, который носил имя Дермон, было двадцать четыре стандартных года. Он был невысокого роста, но хорошо сложён, с татуировкой синего дракона на виске. Он родился и вырос на Танит, лесном мире, которого больше не существовало. Каффран был солдатом имперской гвардии – чертовски эффективным, если верить записям в его досье.

На нём была стандартная форма солдата Танит: черные ботинки с перекрёстной шнуровкой, чёрные солдатские брюки и китель поверх стандартного нательного комплекта. Форма была оснащена ремнями, на которых висели подсумки, пухлый вещмешок, и легкий матово-серый бронежилет. Тесный чёрный керамитовый шлем с пряжкой свисал с поясного ремня рядом с боевым ножом. На вороте виднелись петлички с черепом и кинжалами «Первого Танитского», а на плечах был накинут камуфляжный плащ, фирменный знак солдат полка, именовавшихся «Призраками».

За спиной висел тяжёлый рюкзак. Его стандартный лазган Марк III, с прикладом и цевьём из налового дерева, какие были у всех винтовок танитского производства, висел на фейлоновом ремне через плечо.

Каффран чувствовал в воздухе аромат дождя и буковых орешков, влажный запах лесной подстилки. Всего на секунду запах показался ему невыносимо знакомым. Его сердце заколотилось, стараясь совладать с этим чувством.

Он оглянулся, чтобы убедиться, что его не потеряли, но, похоже, полк и так задерживался с погрузкой в транспорт. Двигатели работали на холостом ходу, ворча, и время от времени колёса буксовали в грязной траве, которую конвой быстро превратил в липкое месиво. Местные военные обозначили точки сбора на лужайках металлическими кольями для палаток и шпагатом, но, как и следовало ожидать, немногие танитцы оставались в их пределах. Некоторые сели на траву. Другие побросали свои рюкзаки и принялись гонять мяч.

Стюарды в длинных коричневых шинелях торопливо выкрикивали инструкции, направляя грузовики, и пытались собрать гвардейцев вместе, словно те были разбежавшимися курами.

В конце изгороди Каффран нашёл вымощенную кирпичом тропу, которая вела к аллее деревьев с серой корой. Он понял, что эти лужайки скорее всего были муниципальным парком, превращенным в импровизированную зону высадки.

Перед дорожкой стояли скамейки, и он сел на одну из них в сырой тени деревьев.

«Как мило», — подумал он. Конечно, местная флора не обладала величием лесов Танит, но всё же.

Ему было интересно, как там дела у Тоны. Она была его девушкой, хотя тоже была солдатом. Тона перебралась на другой кэрриер, потому что теперь они были в разных отрядах. Сержант Криид. Он до сих пор над этим посмеивался. Очередной "первый" среди "Первых-и-единственных".

Между деревьями вдоль аллей располагались большие гладкие кубы из белого камня. На каждом было выцветшее продолговатое пятно с той стороны, которая смотрела на дорогу. Каффрану задумался, что же это такое. Может быть, какая-то разновидность ориентиров.

Он услышал, как кто-то приближается к нему сзади, и обернулся. Это был комиссар Харк, политофицер полка. Каффран поспешно схватил свой рюкзак и встал, но Харк махнул ему рукой. Иногда Харк мог быть уставной скотиной, но только тогда, когда это имело значение, а сейчас в этом явно не было нужды. Он быстро прикоснулся к скамейке рукой в ​​перчатке и сел рядом с Каффраном, откинув полы своего плаща по сторонам, чтобы сесть нога на ногу.

— Всё это похоже на какой-то бардак, — сказал он, кивнув в сторону зоны высадки позади них. — Я не знаю. Около двадцати грузовиков набиты нашими людьми, которые просто сидят и пытаются покинуть парк. Неудивительно, что война здесь продолжается уже сорок лет. Они даже не могут организовать выезд с этого поля.

Каффран улыбнулся.

— Так что, — сказал Харк, — пока есть шанс подышать свежим воздухом. Это была хорошая идея.

— Я думал, меня ожидает выговор, — сказал Каффран.

Харк взглянул на него и поднял брови с выражением «как знать». Виктор Харк был крепким мужчиной, сильным, но весьма упитанным после долгих лет хорошей жизни. Его глаза были слегка прикрыты, а гладко выбритые щёки лоснились. Он снял свою комиссарскую фуражку и возился с подкладкой, обнажив густые стриженные чёрные волосы на черепе, который, как круглый наконечник пули, венчал его широкую шею.

— Они занимаются этим сорок лет, сэр? — спросил Каффран.

— О, да, — сказал Харк, наблюдая сквозь деревья за тем, как садятся и взлетают кэрриеры в другой зоне высадки неподалёку. — Сорок фесовых лет. Что ты об этом думаешь?

— Боюсь, я вообще мало что знаю об этом месте, сэр. Я знаю, что эта планета называется Айэкс Кардинал, а город называется Брюнсгатте. А больше…

— Будут брифинги, Каффран, не волнуйся. Ты – гость нации под названием Айэксегари, главного из семи государств, находящихся в состоянии войны с Республикой Шадик. Бригада здесь, чтобы поддержать их войска и показать Шадик, как на самом деле ведётся война.

Каффран кивнул. На самом деле ему было наплевать, но вот так болтать с Харком ему приходилось нечасто. — Значит, мы воюем за национальные интересы, сэр?

— Нет, мы всё так же сражаемся с тем же заклятым врагом. Некоторое время назад Хаос вонзил свои грязные когти в Шадик, пытаясь использовать их в качестве плацдарма для завоевания всей планеты.

— Я думаю, весьма впечатляет то, что они так долго сдерживали их, — вставил Каффран.

Комиссар пожал плечами. Они помолчали какое-то время, затем Харк спросил: — Как думаешь, как дела у твоей подружки?

— Криид? Думаю, с ней всё будет в порядке, сэр.

— Доверять командование отрядом женщине было довольно рискованно, но Гаунт решил, что оно того стоит. Кроме того, нам нужен был вергхастец, чтобы принять бразды правления отрядом Колеа. Думаешь, она выдержит давление?

— Легко. Я бы скорее беспокоился обо всех остальных. Чтобы те поспевали за ней.

Харк усмехнулся и снова надел фуражку. — Вот и я так сказал. Тем не менее, это будет интересно. Сразу трое новых сержантов пройдут крещение в полевых условиях.

Криид была не единственным солдатом, кому достались "сапоги мертвеца" после тура на Фантине. Вергхастцу по имени Аркуда был отдан взвод Индриммо, а Рэглону было поручено возглавить подразделение Адаре. «Повезло всем троим», — подумал Каффран. Индриммо погиб в Сиренхольме, а Адаре был убит во время рейда при проникновении в Уранберг. Колеа, один из самых уважаемых солдат Вергхаста, не погиб, но ранение в голову в финале боя при Уранберге лишило его памяти и личности. Он всё ещё мог функционировать физически, но Гол Колеа больше не жил в теле Гола Колеа. Теперь он был простым солдатом, служившим под командованием Криид в своём прежнем отряде. Печально, но как уж есть.

— Смотрю, старые герои и достойные Айэксегари вернулись на войну, — заметил Харк.

— Сэр?

Комиссар указал на белые каменные глыбы под деревьями. — Те постаменты. Статуи сняты. Как и таблички. Переработаны. Переплавлены ради нужд войны. Тот, кто раньше стоял на них, вероятно, прямо сейчас с визгом летит в сторону линий Шадика, будучи частью снаряда. Айэксегари на последнем издыхании, Каффран. Выжаты до предела. Мы прибыли как раз вовремя.

— Сэр.

— Ну, я надеюсь, — добавил Харк. — Может, они уже мертвы, просто всё ещё дёргаются. Полагаю, мы скоро это выясним.

Его тон был легкомысленным, но сами слова вызывали беспокойство у Каффрана. Никто не хочет ввязываться в уже проигранную драку.

На поле стали раздаваться свистки. Они оглянулись и увидели, что всё пришло в движение. Стюарды подгоняли войска «Призраков» к грузовикам.

— Встать и давай к ним, — сказал Харк, поднимаясь. Он отряхнул плащ, пока Каффран поднимал свой рюкзак.

— Сделай мне одолжение, — сказал Харк. — Пройдись по дорожкам и проверь, нет ли отставших. Я придержу твой транспорт.

— Есть, сэр.

Харк зашагал обратно по траве к зоне высадки, а Каффран пошёл в противоположном направлении по тропинке, скрытый деревьями и линией живой изгороди. Он обнаружил, что Дерин и Костин сидят, прислонившись к пустому постаменту, и курят палочки лхо.

— Давайте живее, — сказал Каффран. — Мы наконец-то выдвигаемся.

Оба выругались.

— А ещё тут рыскает Харк.

Дерин и Костин бросили курево и собрали свои вещи. — Ты идёшь, Кафф? — спросил Дерин.

— Буду там через секунду, — ответил он и продолжил свой обход, позволив им самостоятельно добраться до места сбора.

Никого. Каффран уже собирался повернуть назад, когда заметил одинокую фигуру прямо на краю соседней аллеи, скрывающуюся в тени небольшой лесопосадки.

Подойдя ближе, он понял, что это был Ларкин.

Главный снайпер полка так погрузился в собственные мысли, что не услышал приближения Каффрана.

Он, казалось, прислушивался к шороху ветра в ветвях над собой. Его снаряжение и зачехлённый лонг-лаз лежали на траве рядом.

Каффран перешёл на шаг. Ларкин и так никогда не был самым уравновешенным из танитцев, а после смерти Брагга стал ещё более замкнутым и отстранённым.

Все любили Ещё-Разок-Брагга. Да и как его не любить. Открытый и добродушный, почти мягкий, он с большим успехом использовал свои выдающиеся габариты и силу как специалист по тяжёлому вооружению… несмотря на свою ужасную меткость, из-за которой он и получил прозвище. Брагг попал под вражеский обстрел на Уранберге, и с тех пор все скучали по нему. Он казался одним из постоянных атрибутов полка, незыблемым, как скала. Его смерть лишила их всех чего-то. Возможно, уверенности. Даже самые отпетые Призраки перестали верить, что будут жить вечно.

Брагг был ближайшим другом Ларкина. Они дополняли друг друга: жилистый снайпер и гигантский стрелок, как Кларко и Клоп из имперских театральных постановок. Ларкин воспринял смерть здоровяка тяжелее всего. Скорее всего, думал Каффран, потому что Ларкина там не было. Снайпер участвовал в миссии по проникновению и был отправлен впереди основных сил, и к тому времени, когда его подобрали, вернув в ряды Призраков, Брагг был уже мёртв.

— Ларкс? — начал Каффран.

Лезвие возникло из ниоткуда в мгновение ока. Танитский боевой нож Ларкина, "прямое серебро" длиной тридцать сантиметров. Он появился так же быстро, словно в одном из казарменных трюков Варла. Каффран увидел лезвие, а в глазах у Ларкина – страх.

— Фес! — сказал он, отступая и подняв руки. — Осторожно!

Ларкин не сразу узнал Каффрана. Он моргнул, сглотнул, затем помотал головой и убрал нож рукой, в которой Каффран заметил дрожь.

— Извини, Кафф, — сказал Ларкин, — ты застал меня врасплох.

— Да, пожалуй, — согласился Каффран, подняв брови. — Ты в порядке? — Ларкин отвернулся и снова стал смотреть в никуда. — Ларкс?

— Я в порядке. Просто задумался.

— О чём?

— Ни о чём. Ты… один здесь?

Каффран огляделся. — Да. Харк послал меня собрать всех. Мы выдвигаемся.

Ларкин кивнул. Теперь он казался немного более собранным. С Безумным Хлейном Ларкином часто бывает трудно с уверенностью сказать, как оно на самом деле. Он взял свой рюкзак и повесил снайперскую винтовку на плечо.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? — спросил Каффран.

— Просто я на взводе. Всегда нервничаю перед маршем. У меня плохое предчувствие по поводу…

— Император защищает, — отозвался Каффран.

Ларкин пробормотал что-то, что Каффран не уловил, достал маленькую серебряную аквилу, которую носил на шее, и прикоснулся к ней губами.

— Иногда, — сказал он, — я не уверен, что Император хотя бы смотрит.

Насколько хватало глаз, земля была усеяна старыми залитыми дождем воронками от снарядов. Рябая поверхность стала похожа на изрытую кратерами корку мёртвой луны. Влажная почва была зеленовато-серой, а воронки — тёмно-изумрудными или чёрными, хотя жижа в некоторых из них подёрнулась пенистой белой дрянью. Казалось, тут не осталось ни одного объекта выше человеческого плеча. Из грязи торчали редкие палки — случайные истерзанные останки деревьев, железные колья, дуги, и мотки колючей проволоки.

Небо было свинцовым и проглядывало кляксами сквозь дыры в жёлто-серых облаках. На востоке тёмная дымка дождя превратила горизонт в грязное пятно.

Мколл опустил прицел и сплюнул. Воздух был душным и тяжёлым от пыли и извести, оседавших в глотке. Он чувствовал, как песок скрипит на зубах. Это был запах мёртвой земли. Земли, которую взрыли, стёрли в пыль и вывалили обратно так много раз, что она рассталась с самой своей сущностью, передав её воздуху.

— Ну, здорово! Это прямо то, что я, фес, люблю больше всего на свете, — саркастически пробормотал Бонин. Мколл оглянулся на него и кивнул. Место было тревожным. У танитских скаутов было безошибочное чувство направления, но из-за одинаково безликого болота вокруг создавалось впечатление, что они стоят посреди пустоты. Все его люди казались встревоженными: обычно весёлый Бонин, Каобер из собственного взвода Гаунта, Хьюлан из Десятого, Баен из отряда Варла. Даже Мквеннер, тощий, неразговорчивый разведчик Корбека из второго взвода, слывший образцом сдержанного спокойствия, казался нервным.

У Каобера была небольшая карта, которую дал ему Гаунт. Он поднял её и озадаченно поводил указательным пальцем по бумаге. — Ситвейл Вуд, — заключил он, наконец.

— Ситвейл, Вуд? — повторил Хьюлан, подчеркнув второе слово.

Каобер пожал плечами. — Уравнивающая слава полевой артиллерии, — сказал он, — после неё всё выглядит одинаково.

Неподалёку виднелась какая-то колея, глубокая и заболоченная. Отряд разведчиков последовал за Мколлом, двигаясь на северо-восток. Примерно через километр дорога превратилась в перекресток, обозначенный временным знаком. «55th/9th rg», гласил один указатель. «916th/88th ac» удалось прочесть на другом. «R’forq ASHQ и 42nd rg» гласил знак, указывающий путь, по которому они пришли. На последнем, повёрнутом на запад, было написано «Реальная жизнь».

— У нас гости! — оповестил Баен. Позади них виднелись фары и гудели двигатели. Мколл жестом велел своим людям скрыться.

Трясущийся военный грузовик, измазанный грязью, прогрохотал мимо и свернул на восток. За ним тянулась внушительная вереница артиллерийских тягачей, буксирующих полевые пушки 0,12 калибра. Пехота Альянса Айэкса в грязных зелёных шинелях плелась рядом с колонной. Их головы были скрыты брезентовыми противогазами с грубыми прорезями для глаз и ртов. У большинства из них были стальные ломы или мотки троса, чтобы вызволять колёсную технику, если та увязнет. Люди в капюшонах напомнили Бонину чучела, расставленные на фруктовых фермах дома, в графстве Кахалик. Никто не обращал внимания на группу танитцев.

Двадцать тягачей, тридцать, тридцать пять, затем двенадцать телег с высокими бортами, нагруженных снарядами, в защитных плетёных чехлах. Телеги тянули упряжки гиппинов, по десять штук на каждую.

Эти животные были худыми, с выпученными глазами, воняли болезнью, хрипели и фыркали; каждый шаг давался им с большим трудом.

Вслед за медленными телегами шли пехотинцы, сгибаясь под тяжестью полного полевого снаряжения и кутая головы в грязные шарфы. Мколл наблюдал, как офицер покинул колонну и встал у указателя, направляя войска в нужную сторону.

Через несколько минут военный повернулся и подошёл к Танитцу. Его шинель промокла от грязи, а когда тот снял шарф со своего грязного лица, Мколл удивился, насколько офицер молод.

— Заблудились? — Начал он, а потом заметил знаки отличия Мколла и отдал более формальное приветствие.

— Нет, — ответил Мколл, подходя. — Сержант Мколл, Первый Танитский.

— Вы из Имперской экспедиции?

— Да, верно.

— Лейтенант Февриерсон, 30-й батальон, Генсвик-Фут. — Его акцент был резким и отрывистым. Айэксегарианец.

— Рады вас видеть. Где ваши основные силы?

— Переведены в резерв, — ответил Мколл. — Наш командир послал в разведку на передний край.

— В разведку… куда?

— Оценить диспозицию на передовой, — пояснил Мколл. Молодой человек кивнул. — Отчасти это было из-за диалекта, — подумал Мколл. Как мой непривычен для него, так и его для меня. К тому же они всё ещё используют старые термины. Он напомнил себе, что эта война (да и весь этот мир) довольно долго были изолированы.

— Мы продвигаемся к 55-му сектору, — сказал Февриерсон, — присоединяйтесь.

Мколл кивнул в знак благодарности и подал знак рукой, который лейтенант не уловил.

Остальные пятеро членов патруля в то же мгновение оказались рядом. Они присоединились к потоку пехоты Альянса, который всё ещё тянулся мимо них.

Февриерсон на ходу перекинулся с ним парой фраз. Он слегка настороженно относился к новоприбывшим. Их обмундирование оказалось слишком чистым и целым, не считая пятен, которые появились во время дневного марш-броска. Ткань униформы была незнакомого типа. Она выглядела удобной и прочной, возможно, была синтетической. За плечами они несли внушительные винтовки, в которых, похоже, не было никаких отверстий для выброса стреляных гильз. Не исключено, что это было энергетическое оружие. Февриерсон никогда не видел лазган вблизи, и ему стало стыдно за свой громоздкий автомат с затвором. У иномирцев было и другое техническое оснащение. К примеру, мощные бинокли и ушные комм-линки. Индивидуальные комм-линки для личного состава! Они действительно были из другого мира, словно персонажи фантастических комиксов за полскуто, которые его брат раньше покупал у газетчика.

— Передислокация? — спросил Мколл.

— Ага. Раньше это была неделя, а затем две в резерве, но теперь нас перебрасывают туда-сюда.

— Вы и ваши люди целую неделю сидели на месте?

— Ага. — Мколл воздержался от комментариев о плачевном внешнем виде местных, но Февриерсон заметил это.

— В Джен-Фроу негде стирать одежду. Плохое снабжение. Нет даже воды для того, чтоб умыться.

— Мколл кивнул. — Я не хотел Вас обидеть.

Да, конечно, — искренне сказал айэскегарец.

— Скоро и вы обрастёте грязью, очень скоро, — пробормотал один из его подчинённых. Мужчины вокруг захихикали.

— Довольно, Херксер! — зарычал Февриерсон.

— Всё нормально, — сказал Бонин. — Мы тоже умеем делать грязную работу. Нам и прежде доводилось выкарабкиваться из подобного дерьма.

— Где ваш командир? — спросил Мколл у Февриерсона.

— Я единственный командир, — ответил тот.

Из Ронфорка было видно, как в десяти километрах к востоку, с линии Пейнфорк, поднимаются клубы густого дыма. Всю ночь в городе старые здания из саманного кирпича[9] сотрясались от грома далёкой симфонии артиллерийского огня.

Рассвет начался в 04.37 по имперскому времени. Тускло просвечивая сквозь дымку, солнце поднималось над лесами в направлении Онче. Туман окутывал прибрежные луга и небольшие фермы к западу от города. Первый Танитский отдыхал уже около пяти часов, расквартированный в бедных кварталах на южной окраине города, однако большая часть их техников и оружейников не спала всю ночь. Они сошли с эшелона в 21.00 накануне вечером вместе с двумя ротами крассианцев и моторизованным батальоном Сейкгевер, прибывшим из Серонны.

Гаунт поднялся в 05.00, смурной и угрюмый. Всю ночь курьеры и машины носились по улице под его окном. Его разместили в пансионе недалеко от городской площади. Даур и Роун тоже занимали там комнаты, вместе с пятью крассианскими офицерами и несколькими чиновниками Альянса Айэкса. Корбек предпочёл остаться вместе с Призраками.

Комната Гаунта была маленькой и скромной, с низким покатым потолком и окном, которое не закрывалось должным образом. Белтайн постучался и принёс ему жестяную кружку с кофеином и таз еле-тёплой воды.

— Мколл ещё не вернулся? — спросил Гаунт, пытаясь побриться в прохладной воде. Белтайн раскладывал на кровати военную форму Гаунта.

— В пути, сэр.

— Задержка?

— Что-то пошло не так.

— А именно?

— Вы слышали обстрел, сэр. Всё гудело из-за него. Новые сверх-тяжёлые осадные орудия. Отутюжили весь фронт вчера вечером.

— Я так и думал, — сказал Гаунт. — Я, а-ау!

Белтайн поднял глаза. — Сэр?

— Порезался, — ответил Гаунт, приподняв подбородок, чтобы рассмотреть в зеркало рану от бритвы у себя на горле. — Вода, что ты принёс, почти холодная, Белтайн.

— Эта вода настолько тёплая, насколько это возможно, если только она не задумала стать кофеином, — сказал Белтайн. Он начистил фуражку комиссара и положил её на кровать. Затем подошёл к Гаунту и взглянул на порез.

— Бывало и похуже, — заметил он.

Гаунт улыбнулся. — Спасибо и на том.

— Что Вам сейчас нужно, так это иголка, — заявил Бельтайн.

— Иголка?

— Старый семейный трюк. Иголка. Отличное средство, когда дело доходит до порезов от бритвы.

— И как это работает?

— Стоит вам порезаться бритвой, вы берёте иголку и втыкаете её в десну.

— Серьёзно?

Белтайн подмигнул. — А то как же, фес как здорово отвлекает от пореза.

Шёл третий день «Призраков» на фронте. Они привыкали к распорядку: патрулирование, проверка проволочных ограждений, откачка воды, наблюдение, прогулки с вёдрами из сортиров вверх по окопам сообщения, прогулки с вёдрами для еды обратно из кухни («Клянусь, они уже не раз путали эти вёдра», — заметил как-то Роун.) Они даже почти привыкли к тому, что Корбек называл «окопной ходьбой» – на полусогнутых, пригнув голову, чтобы ничего не торчало над парапетом.

Напряжение сохранялось. С той ночи, когда отряд Мколла попал в заварушку, обстрелов больше не было.

На второй день противник атаковал линию в двадцати пяти километрах к северу от станции 317, но в остальном всё было тихо.

Треть полка вышла на позиции, оставив две трети в резерве, в Ронфорке. В конце первой недели они должны были поменяться и продолжить по схеме, которая предполагала, что ни один солдат не находился на фронте более недели, и при этом из трёх недель две отводились на отдых. Гаунт, конечно же, надеялся, что танитцы не задержится на передовой так долго.

В окопе Призраки обросли грязью спустя всего несколько часов и обзавелись вшами к концу первого дня. Спали они, как могли, свернувшись калачиком под бруствером или внутри вырытых вручную блиндажей.

Криид настолько испачкалась, что решила больше не бороться с этим. Она размазала грязь по лицу и по волосам.

— Какого феса ты творишь, сардж? — спросил Скин.

— Камуфляж, — пояснила она.

Пятнадцать минут спустя, все кроме двоих во взводе последовали её примеру и обмазались грязью. Колеа не стал, потому что не понимал, что происходит.

Ну, а Куу… просто потому, что это был Куу.

«По крайней мере, — поздравила себя Криид, — похоже, что большая часть взвода сплотилась. Наверное, я неплохо справляюсь».

Десятый взвод занял станцию ​​290, одиннадцатый взвод Обеля встал к северу, а шестнадцатый, Мароя, к югу от них.

Каждая станция представляла собой приблизительно километр огневой траншеи, разделённый траверсами на двадцатиметровые отрезки. У них был земляной бункер с полевым телефоном и воксом, но благодаря личным вокс-линкам Призраков, это оснащение в большинстве случаев не использовалось.

Три раза в день Криид совершала свой тур в сопровождении Хьюлана и ДаФельбе. Она проверяла целостность траншеи, проверяла, как доставляют еду, инспектировала пункты наблюдения. Она индивидуально проверяла снаряжение каждого солдата, боеприпасы и даже ноги на предмет появления «траншейной стопы».

Третий день был мрачным. Дождь лил с запада под таким углом, что борта траншеи не давали никакого укрытия. Дождь тоже имел привкус чего-то металлического или химического. Кто-то сказал, что накануне на севере, в Мейсек Бокс, применили кожно-нарывной газ, и некоторые солдаты поспешили надеть респираторы или сделать повязки. Небо было низким и гнетущим, по нему быстро плыли клубящиеся, почти чёрные, облака.

Из-за этого краски дня померкли. Лица побледнели, а тени в глазницах сгустились.

Некоторые из подразделений, ранее занимавших окоп – к примеру, Семьдесят седьмая стрелковая бригада Лунсгатте – остались. Всего отряд, около тридцати человек, расчёты траншейных минометов, расположенных в блиндажах позади главного огневого окопа. Их командир, сержант по имени Хартвиг, присоединился к Криид, пока она осматривала минометные точки. Он был высок и начисто лишён чувства юмора. Кутаясь в испачканный грязью серый плащ, он носил шапку и зеленое кепи с кокардой, на которой было изображено какое-то животное, похожее на медведя. Его подчинённые мало общались с танитцами. Казалось, они довольны жизнью в тесных приямках своих дотов. Ещё у Криид сложилось впечатление, что Хартвиг ​​и его люди пренебрежительно относились к подразделению, в составе которого были женщины, а тем более – когда одна из них была командиром.

Минометы представляли собой приземистые машины из воронёного металла, называемые фельдверферами, и использовали сжатый газ для выстрела трехкилограммовым снарядом. Расчёты содержали оружие в безупречной чистоте, постоянно шлифовали и смазывали. Сами люди, напротив, были грязными, а их форма давно превратилась в лохмотья. Большинство носили шапки или свободные капюшоны, кожаные куртки и шерстяные безрукавки, у многих на груди были привязаны или нашиты пластины брони. Их руки и лица почернели от грязи.

С миномётами перемежались пружинные орудия Фавелла, тяжёлые компактные катапульты, которые напоминали Тоне Криид своего рода орга́ны. Требовалось усилие двух человек, чтобы крутить шатунный ворот и взводить длинное метательное плечо до упора. Когда спусковой шнур выдёргивался, группа массивных пружин в основании орудия резко вскидывала рычаг и отправляла гранаты или бомбы в полёт над огневой траншеей по направлению к полю боя.

Хартвиг ​​заверил Криид, что Фавелл может метнуть гранату на расстояние более двухсот пятидесяти метров.

Хитрость заключалась в том, чтобы установить запал гранаты так, чтобы она не взорвалась в полёте. Взрыв должен произойти уже на земле или вблизи неё, но если гренадеры выставляли слишком долгий запал, существовал риск, что противник успеет подобрать взрывчатку и швырнуть её обратно. У одного из номеров расчёта катапульты всегда была под рукой глиняная трубка для воспламенения взрывателей, которая была гораздо удобнее спичек или фитилей.

Солдаты Семьдесят седьмого Лунсгатте были не единственными кто, задержался в огневой траншее. Сморщенные, гниющие части тел торчали со дна траншеи, а иногда и из стен, там, где их обнажил дождь. Криид выяснила, что тремя годами ранее во время тяжёлых боев солдаты на этих станциях были вынуждены хоронить своих мертвецов прямо в окопе. Эрозия, вызванная водой, медленно возвращала их на свет божий.

На третий день, во время своего полуденного обхода, Криид обнаружила, что Лубба и Врил пытались укрепить участок стены, которая обвалилась из-за дождя. Часть выступа парапета превратилась в желоб для дождевой воды, которая теперь лилась в траншею широким потоком. Задача стала ещё более неприятной, потому что там, где отошли брёвна, обнаружились древние трупы, скрюченные и почти мумифицированные.

— Гак, — сказала она, глядя на всё это.

— Нам нужно больше досок, — сказал Лубба. — Даже если мы вернём старые на место, ничего не изменится, потому что они прогнили насквозь.

Криид посмотрела на Хартвига. — Доски? Флакборд? — Усмехнулся он. — Ты шутишь?

— Может, есть другие предложения? — Она быстро устала от унылой отстранённости Хартвига.

— Иногда на станции 282 бывает хворост. Они развозят его по траншеям снабжения, когда есть что развозить.

— Хворост?

— Да что угодно, — сказал Врил.

Криид повернулась к Хьюлану. — Сгоняй до 282-ой и глянь, может там есть что-нибудь.

— Есть, сардж.

— А как насчёт того, чтоб перекрыть этот поток? — предложил ДаФелбе, указывая на жидкую грязь, текущую через край бруствера.

— Придётся перебраться на ту сторону. Так что я лучше промокну, чем подохну, — сказал Врил.

— Тогда, как стемнеет? — рискнула предложить Криид.

— Конечно, сардж. Как только стемнеет.

Раздалось влажное, глухое бульканье, и ещё один кусок облицовки шмякнулся в траншею там, где Лубба пытался силой вернуть его обратно. Жирная грязь повалилась в проход, увлекая за собой ещё одно мерзкое тело.

Труп пялился на них, отвесив челюсть, словно что-то кричал, но его глазницы и рот были полны грязи.

— О, гак… Хьюлан! ˜— Криид окликнула разведчика. Он остановился и оглянулся.

— Попробуй-ка найти ещё и Цвейла.

Хьюлан кивнул.

Они продвинулись немного дальше. Криид проверила ещё двух или трёх солдат на огневой ступени: Вулли, Джайхо, Кенфельда, Субено. Сапоги Кенфельда протекали, и теперь ему нужен был порошок для ног.

Затем они дошли до Куу или, по крайней мере, до позиции Куу. Ступень была пуста.

— Мхеф! — Криид окликнула следующего. — Куда делся Куу?

— В сортире, сержант! — отозвался солдат.

Они подождали, и Куу вскоре явился. Как только он увидел Криид, он снял винтовку и молча протянул её для осмотра. Его глаза не выражали ничего. А на лице всё ещё виднелись синяки в тех местах, где она их ему наставила.

— Ты оставил свой пост, Куу.

— Пришлось.

— Надо было ждать смену.

Он покачал головой. — Не мог дождаться. Живот крутит. Гаковая здесь еда. Чрезвычайная ситуация, точняк.

— Как давно ты болен?

— День. — Он действительно выглядел бледным и нездоровым, теперь она это заметила. — В тебе хоть что-нибудь задерживается?

— Нее, пролетает прям насквозь, — проговорил он с неуместным наслаждением.

— Найди кого-нибудь на замену, — сказала она ДаФельбе, затем снова посмотрела на Куу. — Доложи Дордену. Пусть он даст тебе порошок или укол какой-нибудь. И сразу назад, ты меня понял? Я хочу, чтобы ты вернулся до 13.00, без оправданий.

— Хорошо, — сказал Куу, поднимая снаряжение. — Буду как штык, точняк.

Криид смотрела, как Куу уходит, пока тот не скрылся за траверсом. — А он та ещё "головная боль", — сказал ДаФельбе. — Точняк, — ответила она.

На фронте выдался скверный день. Оставленные в Ронфорке резервы Первого Танитского поняли это, когда начали сгущаться странные сумерки, и стена чёрного дыма выросла вдалеке. Все ждали новостей, надеясь на хорошее, но готовились к худшему.

Гаунт назначил капитана Бана Даура командовать резервным контингентом Первого, составлявшим две трети численности полка, и Даур весь день был как на иголках. Каждые десять-двадцать минут он выходил на улицу и смотрел на мерцающие огни и клубящийся смог далёкой битвы. Поначалу взрывы снарядов напоминали гром далёкой грозы; редкие и приглушённые, они отставали от вспышек. Затем звук стал непрерывным, без перерывов и пауз. Безостановочный грохот, словно сама земная кора трескалась и разрывалась. Иногда дрожь ощущалась даже на таком большом расстоянии.

Время от времени раздавался утробный рёв, такой громкий и протяжный, что он выделялся на фоне канонады. Даур гадал: снаряды, издававшие этот звук, просто падали ближе к его позиции, или они сыпались туда же, куда и остальные, но были гораздо массивнее. Им сообщили, что противник задействовал орудия большой дальности и огромного калибра. Все вокруг говорили о «супер-осадных» пушках.

Даур попытался занять себя, но грохот артобстрела слишком отвлекал. Около 14.00 он пошёл поесть в один из пансионатов и поймал удивлённый взгляд хозяйки, заказав яичницу. Лишь когда она принесла заказ, Даур вспомнил, что уже обедал час назад, яичницей.

Он думал наведаться к Цвейлу. Полковой капеллан слыл человеком компанейским и умел отвлечь собеседника непринуждённой болтовнёй. Но ему сказали, что этим утром Цвейл отбыл на фронт вместе с Гаунтом, будто подозревая, что сегодня он там понадобится.

Вместо этого Даур отправился на осмотр расположения полка. Призраки заняли конюшни и амбары пары ферм в южной части города, а сопровождавшие их гражданские морем палаток разбили лагерь на примыкающих загонах. Позади загонов располагался старый кожевенный завод, отданный роте крассианцев, и кучка заброшенных мастерских да хозяйственных построек на стыке двух южных дорог, которая была домом для бригады Двенадцатого Остлундского, из местных, под названием «Защитники».

Даур забрёл на грязный двор одной из конюшен. Буроне, Брэй и Юлер реквизировали для своих взводов длинный сарай по левую руку. Люди в основном разбрелись кто куда, удручённые моросящим дождём, как военнопленные в загоне блокгауза. Даур заметил угольки тлеющих палочек лхо в темноте чердачных окон. Под наклоном односкатной крыши Полио из седьмого взвода пытался обучать карточным фокусам толпу зевак. Полио служил телохранителем в знатном доме на Вергхасте, поэтому имел в арсенале кое-какую непомерно дорогостоящую невральную аугметику, благодаря чему его пальцы тасовали карты быстрее, чем мог бы заметить глаз. Для стороннего наблюдателя это выглядело как маленькое волшебство, и люди вокруг него были очарованы. Даур наблюдал некоторое время, пока Полио не исчерпал свой репертуар трюков и не вынул взамен карт три чашки и стреляную гильзу. Публика разочаровано застонала.

Ну, кто попытает удачу? — спросил Полио, а его руки тем временем превратились в размытое пятно, передвигая перевернутые чашки. Он поймал взгляд Даура и подмигнул. — Может быть, Вы, сэр?

Даур улыбнулся. — Видишь мои значки, рядовой Полио? Я получил их потому, что умён. Нет, спасибо.

Полио ухмыльнулся. — Упускаете шанс.

— Я так не думаю, — сказал Даур и пошёл дальше. В дальнем конце двора люди Халлера пинали мяч с несколькими крассианцами. Это была подвижная, грязная игра. Ноа Вадим нарезал круги между крассианцами, а сослуживцы всячески подбадривали его. Даур был уверен, что в действительности все они орали и галдели для того, чтобы не слышать далёкий рокот битвы.

Даур обратил внимание на приглушённый звук выстрелов в одном из стойл конюшни и пошёл разведать. Там он обнаружил рядового Меррта, который упражнялся в стрельбе по старым бутылкам, выставив их на поперечинах торцевой стены.

Меррт поднял глаза, когда появился Даур. — Простите, сэр, — сказал он. — просто гм… гм… тренируюсь. Я установил на гм… гм… низкую мощность. — Он выглядел слегка пристыженным, хотя было трудно сказать наверняка. Челюсть и одна сторона лица Меррта представляли собой грубые металлические имплантаты, плохо скрытые под маской телесного цвета. Даур знал, зачем он тренировался. Меррт тренировался при каждом удобном случае. Родом с Танит, он был одним из первых снайперов полка, с показателем попаданий ниже, чем у Ларкина или Рильке, но всё же впечатляющими. Затем, на Монтаксе, он получил ужасное ранение в голову, и его меткость полетела ко всем чертям. Гаунт какое-то время сохранял за ним должность снайпера – неоправданно долго, по мнению Харка, – но в конце концов низкие показатели Меррта на Фантине, вынудили Гаунта перевести его в обычные рядовые.

Даур знал, что Меррт переживал потерю статуса гораздо сильнее, чем потерю половины лица. Меррт тренировался и тренировался, стремясь восстановить мастерство и вернуть свою снайперскую ленту.

Как успехи? — спросил Даур.

Меррт пожал плечами. — Я бы хотел обратно свой гм… гм… лонг-лаз, но они забрали его у меня и гм… гм… отдали его какой-то девчонке, — мрачно проговорил он, демонстрируя лазерную винтовку стандартного образца, которую держал в руке. Его речь искажалась протезами. Казалось, Меррт прожёвывал слова. Он часто заикался, спасибо этой уродливой искусственной челюсти.

— Некоторые из этих девчонок – хорошие стрелки, — спокойно заметил Даур. Он хорошо знал, что многие танитцы недовольны пополнением с Вергхаста, особенно женщинами, и в частности такими как Банда, Мюрил и Несса, которые преуспели в стрельбе.

Даур не собирался слушать, как о них отзываются плохо. Они были единственной претензией вергхаститов, на превосходство в полку.

Меррт стал заикаться особенно сильно, осознав, что наговорил лишнего старшему офицеру-вергхаститу. — Я не имел в виду ничего, гм… гм… такого, сэр.

— Я знаю, — сказал Даур. Меррт не отличался ненавистью к женщинам и по-настоящему никогда не был настроен против вергхастцев. Он просто был калекой, который не желал мириться с собственным увечьем.

— Гм… гм… извините.

Даур кивнул. — Продолжай, — сказал он.

Даур чувствовал себя скверно, покидая Меррта. На стене было очень много подпалин, а разбитых бутылок довольно мало.

Ночью и на следующее утро 55-ый сектор провёл в милосердной тишине. Как будто волна войны лениво и неспешно отхлынула с этой части фронта.

Зато в другом месте был прилив. Южнее, в долине Нэйма, 47-й и 46-й сектора подвергались ожесточенной бомбардировке в течение двенадцати часов подряд. Значительный участок так называемой линии Серонны, которая шла на восток от оконечных секторов линии Пейнфорк через всю страну до массива Коттмарк, подвергся обстрелу, а затем и бронетанковой атаке. Самые ожесточённые столкновения произошли к югу от Востл Дельта.

На севере всю ночь предпринимались периодические легкие атаки и налёты на Лонкорт и Салиент. Ходили неподтвержденные слухи о том, что в секторах севернее Гибсгатте произошло самое крупное наступление в году, и что битва там всё ещё бушевала.[карта]

Утро выдалось сырым и туманным. С Белтайном в качестве единственного спутника, Гаунт отправился на север в сторону Мейсека. Белтайн мало говорил. Он сразу понял, что Гаунт пребывал в плохом настроении, и не хотел ничего провоцировать.

Штабная машина доставила их до Онче, где они пересели на почтовый поезд, направлявшийся на север. Поезд был полупустым и грохотал по скрытым в тумане сельхозугодьям и залитым дождём просторам.

Перед тем, как двинуться в путь, сразу после рассвета, Гаунт произвёл последнюю проверку позиций Первого.

Отряды отправленные Дауром уже находились на передовой, хотя Корбек всё ещё оставался старшим офицером, пока Гаунт в отъезде.

Заканчивая обход, Гаунт позвонил в военный госпиталь в Ронфорке, уделил время ранеными и изучил тяжёлые случаи. Роун пережил ночь, хотя ему в короткие сроки потребовалась повторная операция, чтобы остановить внутреннее кровотечение.

Дорден к тому времени настолько устал, что, казалось, спит на ногах, да ещё и травмы, которые он получил во время потасовки, начали его изводить. Гаунт собирался предложить главному врачу сопровождать его в Мейсек, но единственный взгляд на него заставил отказаться от этой идеи. Дордену следовало остаться в Ронфорке, хотя бы для того, чтобы немного отдохнуть. Гаунт знал, что главный медик всё ещё злился на него из-за дисциплинарных казней. По мнению Гаунта, тот имел полное право так считать. Накануне днём ​​Гаунта охватил гнев, ставший следствием бессмысленных потерь, свидетелем которых он стал на станции 289. Он не смог сдержать себя.

Как имперский комиссар, Гаунт выделялся из общего числа, и дело было не только в командном звании. Комиссаров боялись повсюду. В Гвардии они были инструментом поддержания дисциплины и контроля – плетью, которая держала солдат в узде и одновременно толкала их вперёд. Они были нужны для того, чтобы вбивать в умы простых солдат принципы Имперского кредо, а затем регулярно напоминать им об этой истине. Казнь без надлежащего судебного разбирательства, даже за незначительные нарушения, была для комиссара нормой. Сам великий Яррик однажды сказал, что работа комиссара заключается в том, чтобы стать для гвардейцев фигурой более опасной и устрашающей, чем любой враг.

Гаунт придерживался иных взглядов. Опыт показал ему, что моральный дух куда лучше поддерживают ободрение и доверие, чем взрывной нрав и пистолет. Его наставник, ныне покойный Делан Октар, был хорошим примером. Философия боевого духа Октара также была основана на доверии и терпимости. Были времена, и требовалась твёрдая рука, но лишь тогда, когда действие работало лучше слов.

Гаунт ценил в себе честность и знал, что может считать таких людей, как Дорден, своими друзьями. В полевом госпитале он повёл себя как обычный комиссар. И хотя Дорден ничего ему не сказал, Гаунт видел разочарование в его глазах.

Пока поезд грохотал на север, он мысленно обдумывал произошедшее. Не было смысла спихивать вину на усталость. Усталость подразумевала слабость, а комиссар не имел права быть слабым. Он понял, что главную роль тогда сыграл гнев из-за пустой растраты сил. Он вступил в войну на Айэксе, приняв выдвинутые условия, и каждый шаг на пути к фронту подтверждал его опасения. Война не была бессмысленной сама по себе. Столкнувшись с извечной скверной Хаоса, человечество обрело весомую причину сплотиться в борьбе с ней. Ощущалась некая высшая цель, даже здесь, на Айэксе.

Но вот способ ведения войны был бессмысленным. Это высокомерное презрение, с которым Альянс бросал навстречу врагу людей и ресурсы. Античная мысль видела в грубой силе определяющий фактор победы. Это приводило Гаунта в ярость, но ещё больше он злился из-за того, что Первый ввязался в это. Накануне днём ​​он переживал это острее, чем когда-либо, что и отразилось на его действиях.

За окном проплывал мир. Один мир, лишь один из тысяч, сотен тысяч, составляющих величайшее достижение в истории. Империум Человечества. Многие считают, что Империум настолько обширен и велик, что действия одного человека ничего не значат. Это не так. Если бы каждый так думал, Империум в какой-то момент просто рухнул бы сам на себя. Каждая человеческая душа играла свою роль в имперской культуре. Это единственное, что Император завещал человеку. Оставаться верным себе, и все эти мириады крошечных вкладов объединятся, чтобы построить цивилизацию, которая просуществует до тех пор, пока не погаснут звёзды.

Белтайн спал, уронив голову на грудь, забинтованной рукой он придерживал другую.

За оконным стеклом мелькали разорённые леса, изрезанные темными от дождя склонами холмов. Ручей сверкнул, как обнаженный меч. Луга прятались под покрывалом белого тумана. Возвышенности выглядывали сквозь туман, как вершины серых рифов. Одинокое дерево, покрытое шрамами от молний, ​​стояло словно часовой на голом холме. Покинутая деревня, забывшись во сне, жалась к дорожному полотну. Тяжёлые облака мятыми полотнищами гнались друг за другом по небу.

Лес манил.

Они чуяли этот аромат от самого Инс-Арбора. А выйдя из транспорта, они увидели его собственными глазами. Пушистыми зелёными волнами лес покрывал склоны гор к востоку от них. Огромный. Тихий. Непостижимый.

Нельзя было сказать, что с момента основания танитцы не видели леса. Примеры были. Густые ливневые заросли к северу от Бхавнагера, тропические чащи Монтакса, Вольтемонд Майрвуд. Но было что-то особенное в этом лесу, что-то степенное, древнее и незыблемое, что-то, что болезненно напомнило им об утраченных наловых рощах.

Инс Арбор представлял собой обветшалый городишко с плохим обеспечением, задыхавшийся от вони в летнюю жару. Там негде было толком остановиться, практически не было воды, а солдатам предлагался наихудший рацион из всех, что им приходилось отведать.

Но моральный настрой улучшился в одночасье.

Молча они ждали, пока не перестанут палить орудия. Потом покинули укрытия, взобрались вверх по лестнице и перелезли через парапет. В черноту и грязь. Внутри крохотных отдельных мирков их душных газовых респираторов.

Было около 3:30 утра, и казалось, что целая жизнь пройдёт, пока наступит день.

— Держитесь ближе, — сказала Криид в свою микробусину, шум её собственного дыхания отдавался эхом внутри матерчатого противогаза. Её взвод слишком рассредоточился. Где-то слева от них был Пятый взвод, ребята Сорика. Справа – Семнадцатый Рэглона. Где-то вокруг неё был её собственный гаков взвод, но она не могла никого разглядеть. Проклятые намордники: это шоры, кляп и беруши в одной обёртке.

Света едва хватало. Он пробивался сквозь мутные пластиковые линзы её противогаза, янтарный и тусклый, но достаточный, чтобы разглядеть пейзаж ничейной земли. Из кратеров поднимался густой дым, скрывая мотки колючей проволоки. Отравленная вода, заполнявшая глубокие воронки от снарядов, источала слабое фосфоресцирующее сияние.

Это была игра. Одна из тех, что не приносят веселья. Никто не ожидал подобного. До тех пор, пока их не перевели в 58-ой сектор.

Криид не хватало ДаФельбе поблизости. По слухам, рана на его лице хорошо заживала. Ей пришлось назначить Мхефа своим адъютантом, хотя с долговязым танитцем она не ладила.

Земля была влажной и липкой. Создавалось ощущение, что идёшь сквозь карамель. Единственным, что она могла слышать, было то, как её лёгкие надсадно гоняют воздух сквозь противогаз.

— Проволока! — послышался приглушённый голос. Она повернула голову. Мкхеф застыл в ожидании, пока Кенфельд и Вулли притащат кусачки.

Криид присела на корточки. Повсюду вокруг неё появлялись безымянные призраки в респираторах, просто тени при скудном освещении. Все были при полном камуфляже, завёрнутые в свои маскировочные плащи.

— Срезали! — доложил Кенфельд. Его голос звучал так, будто он исходил из коробки. Он встал и руками в перчатках откинул в стороны куски заграждения.

— Продолжаем путь, за мной, — прошептала Криид.

Шторм, начавшийся накануне вечером, не собирался стихать. Дождь барабанил по крыше особняка и всю ночь хлестал в окна. После полуночи из-за раскатов грома и ослепительных молний создавалось впечатление, что они всё ещё находятся на фронте, под обстрелом.

К рассвету буйство небесного электричества сошло на нет, а вот дождь, наоборот, усилился. Казалось, что огромные чёрные грозовые тучи были слишком тяжелы, чтобы покинуть вершины массива, и цеплялись за них, поливая лес, словно дирижабли, пытавшиеся сбросить балласт.

Из окон веранды особняка Кафран видел перед собой угрюмый сад. На кануне вечером представший перед ними и без того крайне неухоженным, теперь он был завален листвой и сломанными ветками, нападавшими за ночь. Бурные реки дождевой воды устремлялись с возвышенности, где был сад, в обнесённый изгородью ров, прорытый вдоль восточной стороны особняка по направлению к воротам. Нижняя часть лужайки была фактически под водой.

Он вернулся по коридору на кухню. Было ещё рано. Из гостиной он слышал громкий, воинственный храп. «Не стоит тревожить спящих», – решил он. Пол и лестница были уставлены всякими кастрюлями и сковородками с кухонных полок, которые позвякивали, улавливая капающую сверху воду. Каффран пододвинул одну из них ногой, так чтобы та полностью оказалась под особенно бойкой струёй.

Мквеннер, Джайхо и Мюрил были на кухне. Вен сидел за столом, изучал карту и ел паёк. Мюрил сидела на скамейке у окна и потягивая кофеин из кружки.

Джайхо поприветствовал Каффрана и предложил ему чашку из котелка на плите. Он дожевывал остатки вчерашней еды.

Мюрил и Ларкин догнали их примерно через час после того, как они вошли в особняк. Промокшие, они принесли с собой оструганную ветку, на которой висел упитанный олень. Вся группа отлично отужинала. Некоторые из них ещё и прилично выпили.

— Каков план? — спросил Каффран, усаживаясь напротив Мквеннера.

— Даже не спрашивай, — буркнул Мквеннер, не поднимая глаз.

Каффран поднял руки, будто сдаваясь. — Всего лишь интересуюсь, — сказал он.

Мквеннер вздохнул и сменил тон. — Извини, Кафф. Не хотел грубить. — Он сложил карту, встал и накинул на себя камуфляжный плащ. — Буду снаружи, проверю периметр.

Он вышел под проливной дождь и закрыл за собой дверь. Старая щеколда со щелчком встала на место.

— Фес! — сказал Каффран. — Его что за задницу кто-то цапнул?

— Мне он кажется вполне обычным, — пробормотала Мюрил голосом столь же тоскливым, как нынешний день.

— Да ладно, это было довольно мрачно даже по меркам Вена, — сказал Каффран.

— Я думаю, что его прилично достало отношение Фейгора к делу, — вмешался Джайхо. — Он хотел пораньше начать, двинуться в лес, но они до сих пор спят. И… прошлой ночью никого не было в дозоре.

— Я был, — сказал Каффран.

Джайхо кивнул. — Да, мы втроём и были. А Бростин и Куу должны были выйти в предрассветные часы, но они и ухом не повели: были слишком заняты, валяясь в отключке.

— Фес… — выдохнул Каффран. Это встревожило его. Он не мог вспомнить, когда в последний раз ночью на задании никто не вышел в дозор. Кто угодно мог проскользнуть в темноте незамеченным. Вся фесова Республика Шадик могла подкрасться к ним этой ночью.

— Пойду разбужу Фейгора, — объявил Каффран.

— Думаешь это хорошая идея? — спросила Мюрил.

— Нет. Наверное, нет. — Каффран передумал и снова сел. — Вчера он так накидался, что утро вряд ли будет добрым.

— Он, Бростин, Гутес и Куу, — сказал Джайхо с нескрываемым осуждением. — Как будто они не на задании.

Каффран улыбнулся. Ему нравился Джайхо, но иногда этот человек мог быть настоящим занудой. Фейгор и его собутыльники вчера вечером, конечно, нажрались вхлам, но и все остальные тоже позволил себе стаканчик-другой, даже Вен. Но только не Джайхо. Если подумать, Каффран вообще не видел, чтобы Джайхо выпивал.

— Дай им поблажку, — сказал Каффран вергхаститу. — Я знаю, что мы тут в патруле, но это просто лёгкая прогулка по сравнению с фронтом. Пусть немного выпустят пар, раз уж представилась такая возможность.

Джайхо фыркнул. — Не моя забота.

В холле послышались голоса, и Ларкин с Рервалем вошли в кухню. Ни один из них не опозорил себя прошлым вечером, хотя Рерваль вчера был слегка навеселе. А Ларкин просто рано спёкся.

— Может быть, дело в погоде, — предположил Ларкин.

— Чертовщина какая-то, — ответил Рерваль. — Я вообще не получаю сигнала.

— В чем проблема? — спросил Каффран.

— Сеть накрылась, — сказал Ларкин, допивая кофеин.

— С сетью всё нормально, — настаивал Рерваль. — Что-то не так с передатчиком.

— Уверен? — сказал Мурил. — Может всё-таки, погода?

— Не начинай, — сказал Рерваль, качая головой. — Я собираюсь его разобрать. Как только волью в себя немного шнапса.

— Что, голова гудит? — безо всякого сочувствия поинтересовался Джайхо.

— Нет, — ответил Рерваль. Явный упрёк его рассердил. — Просто спал плохо. Всё время просыпался. Тут повсюду слышны какие-то странные звуки.

— Ага, я понял, что ты имеешь в виду, — сказал Каффран. — А ты как спал, Ларкс?

— Как младенец, — тихо сказал Ларкин. Вот только Каффран не мог понять, где. Пьяницы улеглись в гостиной у камина. Остальные устроились в спальнях на первом этаже: Джайхо и Мквеннер заняли одну, Рерваль, Мюрил и Каффран – другую.

— Что ж, пожалуй, займусь чем-нибудь полезным, — объявил Джайхо. — Приберусь, например.

— Да, ладно! — сказала Мюрил.

— Вчера вечером мы оставили беспорядок там, в столовой. Это ведь чей-то дом.

— Этот кто-то покинул его много лет назад, — заметил Рерваль. — Весь сектор эвакуирован. Так Корбек нам сказал.

— Я всё-таки считаю, что это будет вежливо. Мы не мародеры. Ну, я, во всяком случае, нет. Вероятно, когда-нибудь, хозяева снова вернутся сюда.

Все уставились на него.

— Ой, ну ладно. Если мы задержимся здесь ещё на день, нам самим понадобятся чистые тарелки.

Каффран вздохнул. — Я помогу, — сказал он.

Утром Республика подвергла участки 57 и 58 линии Пейнфорк продолжительной газовой атаке. Порывистый восточный ветер способствовал их предприятию и быстро унёс газ в огневые траншеи Альянса. Так быстро, что выучки солдат Альянса не хватило для своевременного принятия мер. В одночасье погибло ужасное количество народу. На одном лишь пятикилометровом участке таковых было триста сорок восемь. Ещё сотни были извлечены из зловонного янтарного тумана, с криками и рыданием исходясь пеной изо рта.

На газовую атаку Альянс ответил нестройным артиллерийским огнём. Более решительный артобстрел сотрясал землю около часа на севере, из сектора 59.

Газ долгое время не мог рассеяться, и шадикцы, несомненно, рассчитывали на это. За несколько минут до 15.00 значительная часть огневой траншеи 57-го сектора была атакована бригадой рейдеров, продвигавшейся под прикрытием химического тумана. В течение примерно двадцати пяти минут у 57-го кипела ожесточённая схватка вслепую, и казалось, что появилась реальная опасность прорыва линии. Своевременное прибытие отряда Банда Сезари, а также роты элитных химических войск Коттсмарка склонило чашу весов. Затем ветер переменился, и ядовитый смог стал уплывать на восток от оборонительных сооружений Пейнфорка. Шадикские налётчики отступили.

Командование 57-го и 58-го штабов Альянса предвидело такую возможность, и был отдан приказ о контрнаступлении. Кавалерия и легкая пехота прорвались вперёд, чтобы догнать налетчиков и продолжить атаку. Их поддерживала бронетехника.

Техника Альянса была представлена в основном тяжеловесными, примитивными, ромбовидными танками с массивным башенным или спонсонными орудиями. Эти медлительные гиганты с грохотом ползли по землям Покета. Они выглядели угрожающе, но не наносили существенного урона, кроме психологического. Так было всякий раз с тех пор, как они впервые приняли участие в бою двенадцатью годами ранее. Однако, в этот день пять гвардейских Громовержцев, переброшенных после битвы при Гибсгатте, возглавляли колонну. К вечеру они причинили заметный урон укреплениям шадикцев. Это был первый пример превосходства современной бронетехники на Айэкс Кардинал.

Когда посыпались первые снаряды с химикатами, Первый стоял на второй линии в ожидании вечернего марша на огневые позиции. У них было достаточно времени для принятия мер, но даже несмотря на это их химзащитная подготовка была на высоте. Они сидели по готовности, пока не начали поступать сообщения о налете на 57-ой сектор. Даур немедленно отправился к Гаунту.

— Мы можем прийти на подмогу, — предложил он. — Мы достаточно близко, в этом есть толк.

Гаунт отверг эту идею. Он из кожи вон лез, чтобы обеспечить легитимную роль в Альянсе для обеих половин Первого, и теперь не собирался нарушать установленный порядок, проявив показную браваду.

Как бы он того ни хотел.

— Приведи в готовность три взвода, — наконец уступил он Дауру. — Если придёт запрос от командования, мы сразу двинемся на помощь.

Они напряженно ожидали около часа. Когда ветер переменился и началась контратака, Гаунт и Голке спустились к наблюдательному пункту на краю вспомогательной линии.

Взяв магнокуляры Гаунта, Голке наблюдал за неуклонным продвижением танков, задерживая взгляд на массивных, пробивающих себе дорогу имперских танках. Громовержцы были выкрашены в горчично-серый цвет и продвигались вперёд с опущенными отвалами, тараня пикеты и пробивая заграждения из колючей проволоки. Фонтаны жидкой грязи летели из-под их брызговиков.

Голке был впечатлён. Некоторое время он рассуждал о танковых баталиях, свидетелем которых был ранее, но увиденное им сейчас оказалось настолько захватывающим, что рассказ выходил несколько бессвязным. Гаунт понимал, что Голке получил свои травмы в одном из подобных сражений, но не хотел знать подробности. Граф упоминал «дредноуты», но, похоже, это слово значило для него не то же самое, что для Гаунта. Для айэксегари слово «дредноут» было собирательным, так называлась любая бронированная военная машина.

По всей траншейной системе раздавались свистки, возвещавшие о том что воздух чист. Газ улетучивался с фронта. Гаунт снял респиратор и вытер мокрое от пота лицо. Послеполуденный свет был приятным и чистым, серым и ярким, если не считать клубы жёлтого дыма, плывшие над нейтральной полосой.

— Закат в 19.40, — заметил Голке. Он достал информационный планшет. — У меня есть расписание сегодняшних обстрелов. Когда Вы планировали выступать?

Это был закономерный вопрос. Поскольку он проинформировал штаб союзников, время начала следующего рейда Призраков тоже зависело от него.

Гаунт посмотрел на айэксегарианца. — Прямо сейчас, — ответил он.

Она не разговаривала. Она даже плащ не сняла, позволив Ларкину и Каффрану проводить себя в плохо освещённую кухню и усадить на один из стульев у стола.

Она вздрогнула, когда Рерваль внезапно вошёл в дверь. Он в замешательстве уставился на старушку.

— Она пряталась наверху, — сказал ему Ларкин. — Я патрулировал, услышал шум, а там – она. Вот, это наш призрак.

Каффран, взял с плиты чайник, налил стакан и поставил на стол перед пожилой женщиной.

— Выпейте, — сказал он. — Вы выглядите голодной. И продрогшей.

Она медленно подняла взгляд на Каффрана, её старые глаза не мигали. Она отрешённо смотрела куда-то вдаль, будто вовсе не видела ничего перед собой.

— Выпейте, мэм, — снова ободряюще предложил Каффран. Она не стала. Вместо этого её взгляд вернулся к сиянию огоньков конфорки.

— Что ты имел в виду, говоря, что она наш призрак? — спросил Рерваль у Ларкина.

— Все эти перекладывания вещей. Убранные тарелки. Она была здесь всё это время, скрываясь от нас.

— Откуда ты знаешь?

Ларкин пожал плечами.

— Эй, как ты думаешь, это она вынула плату из моего вокса? — внезапно оживился Рерваль. — Ты залезла в мой передатчик, мать? — спросил он.

От внезапно прозвучавшего вопроса она снова вздрогнула.

Ларкин взял Рерваля за руку и потащил назад. — Будь снисходительней, парень. Она до смерти напугана. Я обещал ей, что мы не причиним ей вреда.

— Конечно, мы не причиним ей вреда, — сказал Каффран. — Мы не тронем Вас, мэм.

— К тому же, — добавил Ларкин, — я ни разу не видел, чтобы старая женщина, вроде этой, щеголяла навыками выведения из строя гвардейской техники. Просто разбить? Куда ни шло. Но вынуть главную передающую схему? Вряд ли.

— Кто она, фес подери? — прошептал Рерваль. — Я имею ввиду, кроме того, что она оказалась «нашим призраком». Думаешь, она просто пришла сюда в поисках убежища?

— Не думаю, — ответил Ларкин. — То, как она заботится об этом месте, убирает вещи, вешает дождевик… Я думаю, это её особняк. Её дом.

— Но весь этот район был эвакуирован много лет назад, — возразил Рерваль. — Так нам сказал полковник. Почему она всё ещё здесь?

— Иногда люди не желают уходить, — сказал Ларкин. — Она – старая женщина. С этим местом у неё наверняка связано много воспоминаний. Может, поэтому и осталась.

— Тогда она, должно быть, пробыла здесь очень долго. Годы.

— В ожидании прихода захватчиков. Но надеясь, что те не придут, — пробормотал Ларкин.

Каффран посмотрел на щуплую старушку. Она по-прежнему сидела неподвижно и спокойно. Её серебристые, почти белые, волосы были аккуратно зачесаны назад и собраны крохотными металлическими заколками. Ее одежда была чистой, но старой и выцветшей, а маленькие кожаные туфли с пряжками давно износились. Он обратил внимание, что у одного из них отходила подошва. Единственная реакция, которую он время от времени замечал за ней, заключалась в том, что женщина вздрагивала и оглядывалась при любом громком шуме, исходящем из гостиной. Звон разбитого стекла. Удар. Громкий смех Бростина.

«Это мы захватчики, — думал он, — настоящие захватчики в её доме».

— Почему у неё мокрый плащ? — внезапно спросил он.

— Что?

— Если она пряталась от нас здесь, почему вышла на улицу? Под дождь. А если она пряталась, зачем вешать пальто так, чтоб мы его увидели?

Ларкин нахмурился. — Я не знаю. Наверное, нам стоит ещё раз осмотреть окрестности, когда рассветёт? Флигель, упомянутый Веном. Он сказал, что там кто-то спал.

— Имеешь ввиду, кто-то ещё? — спросил Каффран.

— Не исключено.

— Стоит ли рассказать о ней Фейгору? — спросил Рерваль.

— Фес, нет! Только не сегодня. Только не в его нынешней кондиции. Хотите напугать её ещё больше?

Рерваль задумался над словами Каффрана. — Нет, — ответил он. — Но должен быть ключ к разгадке того, кто она такая. Я бы поразнюхал тут.

— Хорошо, — сказал Каффран. — Оставайся с ней, Ларкс. Я пойду и расскажу о ней Мюрил и посоветую ей внимательно следить за появлением новых гостей.

Девять человек погибли. Шестеро были ранены. Ещё трое получили газовые ожоги, из-за порезов на снаряжении.

В семнадцатом взводе царил беспорядок. И Рэглон знал это. Гаунт видел, как потрясён начинающий сержант и как он во всём винит себя. Это был его первый боевой выход, и в результате меньше половины взвода осталось в живых, сохранив боеспособность.

Лазутчики Гаунта довольно быстро рассредоточились по угрюмым руинам мельницы Сантребар. Дождавшись когда все четыре подразделения займут позиции у окон и другие огневые точки, Дорден привлёк полдюжины солдат, чтобы те помогли ему с ранеными из взвода Рэглона.

Двое были при смерти. Сикре и Мквил; их уже не спасти. Дорден позвал Цвейла.

Время приближалось к 19.00, и начало темнеть. Приглушённый грохот контр-атаки всё ещё долетал до них по пустоши с юга, как и протяжное уханье супер-осадных орудий. Вокруг до сих пор всё было окутано жёлтым газовым туманом.

Где-то через час пошёл дождь. Свет изменился, низкие жёлтые небеса окрасились лёгким румянцем. Это напомнило Голке, как под влажной кистью меняется акварель. Много лет назад он любил рисовать. И теперь, стоя у одного из низких окон мельницы, он почти что любовался видом.

Пейзаж выглядел пустым и непривлекательным, но что-то в нём всё равно было. Тёмная, охристого цвета земля и белёсое небо, постепенно темнеющее до серо-голубого.

Под весом полевого доспеха, тяжелого плаща и в респираторе, он чувствовал себя отстранённым. Это была земля, за которую он сражался. Земля, за которую он воевал всю свою сознательную жизнь. Вокруг, на сколько хватало глаз, не было ничего, кроме шрамов войны. Это не было похоже на поле брани, ландшафт выглядел так, словно его извратило грубое колдовство безжалостного сражения. Раздет, сожжён, отравлен, изуродован и убит.

Он задавался вопросом, почему же его восхищает эта жуткая красота. Конечно, едва ли таким образом проявлял свой эстетический вкус дремавший в нём художник-любитель. Скорее это Покет напомнил о себе. Сайберк Покет.

Этот кровавый кусок земли отнял у его друзей, подчинённых и здоровье.

Голке покинул это место развалиной: настолько искалеченным его ужасами, что до сих пор нуждался в консультациях своего врача. Воспоминания всё ещё терзали его разум.

Он попытался представить, как будет выглядеть Покет, когда оживёт. Десять, пятьдесят, сто лет спустя… чего бы это ни стоило. Он силился вообразить, что война закончилась, и природа мало-помалу снова вступает в свои права. Леса. Поля. Жизнь во всех её проявлениях.

Голке мог вообразить это, но вид был неубедительным. Бесконечная панорама разорения перед ним была единственной правдой.

Он понимал, почему это было так важно для него. Покет преследовал его много лет, скрываясь в мыслях и кошмарах. И вот теперь он снова здесь. Именно поэтому он вызвался пойти вместе с Гаунтом. Это была аверсивная терапия. Он вернулся, чтобы встретиться со своими демонами и отринуть их, избавиться от их, изгнать их прочь. Он пришёл сюда, чтобы вернуть что-то такое, чего он лишился ещё будучи молодым. Покет был адской дырой, невыносимо уродливыми руинами. Но теперь он даже видел в этом красоту.

Он сделал первый шаг. Он смотрел на пейзаж из своих кошмаров и уже не цепенел от ужаса.

Он мог это сделать. Он мог сломать Покет так же, как тот когда-то сломал его самого.

Два месяца назад его помощники вытащили его на вечерний концерт в Онче. Популярное шоу находилось тогда в городе с гастролями, и все в один голос утверждали, что ему оно понравится. Пышно разукрашенный театр был полон солдат в увольнении, но Голке смотрел представление с одного из балконов, вдали от шума. Представление было действительно весьма занятным, хотя простые солдаты были в восторге, будто смотрели лучшее шоу в своей жизни. Фокусник, труппа акробатов, скрипач-виртуоз, клоунский номер с дрессированными собаками, певцы, оркестранты, довольно невыразительное сопрано. Известный комик в нарочито маленькой шляпе расхаживал по сцене и отпускал скабрёзные замечания о половых предпочтениях и гигиене шадикцев, вызывая у публики яростное одобрение.

Потом вышла девочка, хрупкая девчушка из Фичуа, это был заключительный номер. Старший помощник взволнованно сообщил, что все парни собрались тут в первую очередь ради неё.

Она не выглядела особенной, всего лишь юная барышня в юбке с кринолином и корсаже. Но её голос…

Она спела три песни, весёлые, дерзкие и патриотичные. Последней была песенка, которую Голке слышал время от времени в исполнении мужчин. Ироничным был отрывок, где солдат заверял начальство, что готов сражаться, но, желательно, в безопасном месте. Припев звучал примерно так: «Я б нашёл себе врага, где угодно, но не здесь».

Публика безумствовала. Маленькая фичуанская девочка повторила песню на бис. На сцену полетели цветы.

Мотив запал ему в душу. Голке обнаружил, что напевает себе под нос: «Где угодно, но не здесь, ваше благородие, где угодно, но не здесь». Три звонка, занавес, спокойной ночи.

С тех пор мелодия засела в памяти. Слова звучали раз за разом.

Где угодно, но не здесь.

Он понимал, почему мужчины (в большинстве своём – сентиментальные глупцы, как и все солдаты вне службы), так любили эту песню. Она была броской, яркой и веселой. А ещё – озвучивала то, в чём они сами не решались признаться. И позволяла разбавить смехом их самые сокровенные и тайные чаяния.

Мелодия стихла в его голове. Не выдержав страданий и тягот Покета, она просто исчезла.

Голке видел их сквозь обнадёживающую ложь.

И всё же именно сюда он стремился вернуться. Именно сюда ему нужно было попасть.

Он хотел быть не где-нибудь ещё, а здесь. Прямо здесь. И прямо сейчас.

Пятнадцать полков Альянса вскоре после обстрела начали штурм вражеских линий. Волна атаки поднялась из окутанной дымом тьмы нейтральной зоны. Двадцатикилометровый участок линии в течение получаса освещался залпами артиллерии. После минутного зловещего затишья его вновь озарило светом. Автоматы. Пулеметы. Гранатомёты. Огнемёты. С воздуха было видно, как широкий пояс массивных ярких вспышек превратился в более тонкую полоску, переливавшуюся огнями.

Это была наиболее значительная атака на линии Шадика за восемнадцать месяцев. «Наступление», как называли его штабные офицеры, вернувшись в безопасные тыловые бункеры. Линтор-Сьюк и Мартэйн готовились к этому с тех пор, как первый стал верховным главнокомандующим. Линтор-Сьюк давно искал возможность проявить себя и продемонстрировать Верховному Сезару, насколько скромными были достижения его предшественника, графа Голке. Всё это было частью большой стратегии, включавшей прорыв на северном направлении, через Гибсгатте, где верховный главнокомандующий отвёл решающую роль танкам Имперской Гвардии. Идея заключалась в том, чтобы нанести неожиданный удар шадикцам на севере, а затем – в подбрюшье, в районе Покета и Бассина-на-Нэйме. Общий план Линтор-Сьюка состоял в том, чтобы отвлечь силы противника на север и отвоевать долину реки, открыв новый фронт, который он называл «линией Фрергартена». И всё это до наступления зимы. В случае успеха линия Пейнфорк впервые за двадцать шесть лет стала бы не актуальна.

За зиму новая линия получила бы подкрепление войсками Альянса, и к весне оказалась бы готова не только к отражению неизбежного контр-удара, но и к вторжению на юг Республики одновременно с армиями Коттмарка, атакующими по линии Остлунд.[карта]

Это был слишком амбициозный план, типичный для нового командира, который старался проявить решительность при выходе из тупика, куда, как он предполагал, дело завёл его предшественник. Если бы Голке принимал участие в брифингах, посвящённых планированию, он мог бы откровенно сказать Линтор-Сьюку, что на самом деле такие попытки уже предпринимались, трижды. Стратегия «Потеснить и завоевать» была старой, но ни разу не сработала.

Если бы на тех же брифингах присутствовал Ибрам Гаунт, его комментарии оказались бы ещё более приземлёнными. Линтор-Сьюк вёл войну, словно партию в регицид. Первое, что должен заучить командир, прежде чем начнёт руководить хоть кем-то, – это то, что группы армий не ведут себя подобно фигуркам на доске. Они не подчиняются установленным правилам, у них нет присущих им одним «ходов». Часто случается, что сильная группа войск очевидно не выполняет того, что от неё ожидают. В то же время, «слабая» фигура запросто может выиграть партию, если будет использована с умом.

К сожалению, ни один из офицеров на встречах не присутствовал. К тому времени, когда уже было слишком поздно давать Линтор-Сьюку советы, и Гаунт, и Голке (последний – по собственной воле) находились в самом центре событий.

Ван Войц, напротив, на собраниях был. По крайней мере, на большинстве из них. Но его попытки дать экспертную оценку оказались напрасными на фоне решительности нового верховного главнокомандующего. Когда, спустя месяцы, Ван Войц наконец покинул Айэкс Кардинал, он стал считать своё пребывание там самым напряжённым и безрезультатным за всю карьеру.

Большинство стратегов штаба сошлись во мнении, что именно эту ночь следует выбрать для начала наступления из-за контратаки проведённой в 57-ом секторе. Успех этого предприятия будто бы случайно совпал с лобовым наступлением из Гибсгатте. Что было правдой лишь отчасти.

Хотя Гаунт так и не узнал правду, наступление было начато из-за Редьяка Анкре. Ознакомившись со стенограммами брифингов он обнаружил, что Первый в ту ночь отправлял на фронт лазутчиков, и убедил Мартэйна трубить сбор. Анкре был гордецом. И его гордость в конце концов стоила ему жизни, много лет спустя. Он не мог смириться с мыслью о том, что танитцы ухитрились найти подход, и вложил всю свою ненависть в силу убеждения. Если даже невидимки из Первого смогли пробиться через линии шадикцев, то и наземные войска Альянса тоже смогут. На самом же деле Анкре опасался, что иномирцы смогут добиться чего-то, что не удавалось Альянсу. Он не в состоянии был переварить этот факт.

Он был в ответе за опрометчивое решение высшего руководства Альянса, которое привело к провалу и продлило эту войну на десятилетия. Как и любые действия подобного масштаба, его собственный провал в конечном счёте остался незамеченным.

В ту ночь почти три тысячи солдат Альянса погибли в ходе линейного штурма. Никаких оценок, даже приблизительных, не было сделано в отношении шадикцев.

На одном из участков линии сто семьдесят восемь человек из «Генсвик Фут», включая лейтенанта Февриерсона, не смогли преодолеть проволочные заграждения и были срезаны пулемётами. На другом участке, длиной не более пятидесяти метров, триста фичуанских пехотинцев пали при попытке штурма. Окоп оказался настолько забит телами, что поравнялся с прилегающей местностью, поэтому шадикцы были вынуждены отступить и занять резервную траншею. Окопные миномёты уничтожили шестьдесят человек из Пятого Мьюпортского: те уже вплотную подошли к парапету, но были освещены ркетницей, выпущенной одним из брюнсгаттских солдат, потерявшим направление. Выжившие бойцы Пятого Мьюпортского всё-таки взяли огневую траншею, удерживали её в течение часа, потом сдали, а к рассвету захватили вновь. Этот бой вошёл в историю полка.

На северной оконечности фронта атаки отряд кавалерии на стратидах вторгся на удерживаемую позицию и штурмовал главный резервный окоп под прикрытием автопушек. В ответ взрывы газовых снарядов и осколочных бомб смяли их уверенное продвижение, усеяв пространство мёртвыми и умирающими. Гусары, сами по себе невредимые, валялись во мраке и тумане, дёргались и вопили, разделяя через мысленную связь со своими покалеченными скакунами их агонию. Солдаты Альянса, продвигаясь по местности, стали добивать птиц, чтобы те не мучились, а затем со слезами отчаяния обнаружили, что из милосердия убивают и гусар. Их крики были невыносимыми.

Коттштадтские виверны под командованием майора Бенедиче атаковали, захватили и удержали километровый участок огневой траншеи, а затем с боями пробились вглубь по соединительным окопам, чтобы обезвредить окопавшуюся артиллерию. К югу от них бригада драгун из Миттель Айэкса, «Седьмой Греннский» или «Пронзатели», сделала то же самое. А затем они попытались вывести из игры орудия, уничтожив их боеприпасы. Девяносто три человека сгорели заживо, когда полыхнула взрывоопасная свалка, проделавшая в земле дыру диаметром двести метров. Уцелевшие вместе с изрядным количеством Виверн впоследствии погибли в облаках ядовитого газа, повалившего из ниш для боеприпасов, повреждённых взрывом.

Всё это время, находясь далеко позади, супер-осадные орудия шадикцев продолжали обстрел. Их огромные снаряды пробили защитные экраны на линии Пейнфорк и уничтожили склад боеприпасов, командный бункер, девятнадцать артиллерийских станций (в том числе пять тяжёлых стационарных гаубиц), лазарет сектора и резервную траншею, полную молодых призывников из Фичуа, которые думали, что им удалось в эту ночь избежать боя.

Некоторые из массивных снарядов долетели даже до самого Пейнфорка. Усадебный дом был разрушен; погребальная часовня, два кафе и целая улица, где были расквартированы крассианские солдаты превратились в скотобойню.

Несмотря на колоссальные потери, наступление Альянса не потеряло темп ни той ночью, ни на следующий день. Линтор-Сьюк, решивший добиваться победы, которую он уже видел у себя в руках, задействовал всё больше и больше войск, пока на четвертый день окончательно не выдохся, признав поражение.

Но для миссии Гаунта всё это пока находилось в будущем. К полуночи первых суток наступления они на целый километр продвинулись за границу Шадика, уходя вглубь по траншее снабжения.

Позади них, на шадикском фронте, разразился ад, озарявший небо и заполнявший дымом долину.

Но они безмолвно и безжалостно продвигались в сердце укреплений противника.

— Что это значит? — сердито спросил Фейгор.

— Это означает, что возникли проблемы, — ответил Каффран.

— Проблемы какого рода? — рявкнул Фейгор.

— Не знаю! Я договорился про кодовое слово с Веном, а потом он ушёл. Если он обнаружит проблему, то должен подать сигнал «Возмездие». Я даже не знаю, он его подал или Джайхо.

— Есть что-нибудь ещё? Что-то слышно? — спросил Фейгор. Рерваль оторвался от микрогарнитуры, с которым возился всё это время. — Ничего. Не достаточно мощности. Вот если бы мой основной передатчик работал…

— К фесу твой основной передатчик, — передразнил Фейгор. Он сел за кухонный стол и взволнованно забарабанил пальцами. — Определи, в чём проблема, — сказал он, глядя на Каффрана.

— Вен не уточнил. Это может означать, что они наткнулись на вражеских разведчиков, патруль… или разбойников… может быть, Джайхо упал и сломал ногу… а может, сюда вообще приближается целая армия.

— В следующий раз, когда будете договариваться насчёт кодовых слов, убедитесь, что оба знаете, что они означают!

Каффран посмотрел Фейгору в глаза. — По крайней мере, я посчитал нужным с ним об этом договориться. Ты же просто отправил его на все четыре стороны.

— Захлопни свою чёртову пасть, — прорычал Фейгор. Он оглянулся на остальных. Все наблюдали за их обменом любезностями. — Собирайте свои шмотки. Мы сваливаем.

— Что? — воскликнул Каффран.

— Ты меня слышал! Мы понятия не имеем, что нас ждёт. Нас всего восемь человек. Ради чего мы собираемся оборонять место вроде этого?

Бростин и Куу направились к двери. — Я никуда не пойду, — сказал Каффран. Они остановились как вкопанные. — Я отдал тебе фесов приказ, — проскрипел Фейгор, медленно поднимаясь на ноги.

— И можешь засунуть его себе в задницу. Мквеннер попросил меня защищать это место, пока он не вернётся. Это я и делаю. Здесь опорный пункт. Мы забаррикадировали прилегающую территорию.

— Кто это, мы? — спросил Гутес.

— Я, Мюрил, Рерваль и Ларкс. Если тебе так угодно, можем разделиться. Но я не собираюсь подводить Вена и Джайхо. Если они подали сигнал, значит на то была причина. А учитывая радиус действия бусин, они не могут быть дальше нескольких километров. Так что… иди, если хочешь.

— Я отдал тебе приказ, — злобно повторил Фейгор.

— Всякое представление о том, что ты тут командуешь, исчезло, когда ты решил устроить себе отпуск.

Ты фактически не выполнял приказ с тех пор, как мы прибыли сюда, так что не впаривай мне про субординацию. Мы останемся здесь, как минимум, до тех пор, пока Вен не вернётся или, по крайней мере, пока мы не услышим от него подробности.

Взгляд Фейгора скользнул по лицам. — Вы все так решили?

— Да, — ответил Рерваль.

— Я остаюсь, — сказала Мюрил.

Ларкин лишь кивнул.

— Я тоже остаюсь, — внезапно заявил Гутес. Он посмотрел на старуху, свернувшуюся в углу. — Я не думаю, что она согласится уйти, раз уж пробыла здесь так долго. Я не оставлю её на растерзание этим волкам.

— Фес с вами, — сказал Фейгор. Он посмотрел на Бростина и Куу.

— Я с тобой, Мёрт, точняк, — сказал Куу. — Как скажешь, так и будет.

Бростин пожал плечами. Он выглядел смущённым.

Фейгор почесал шею. Идея побега явно привлекала его, но он задумался о последствиях. Если «проблема» находилась так близко, то у них было явно больше шансов выжить здесь, вместе со всеми, чем уцелеть, шарахаясь по лесу в одиночку.

— Хорошо, — сказал Фейгор, — хорошо, мы остаёмся. Для начала – всем подготовиться к обороне. Каффран, распредели людей на позиции.

Призраки приступили к подготовке, Бростин и Куу торопливо покинули кухню, чтобы собрать свою аммуницию.

Фейгор повернулся и посмотрел на солдата Айэкса, которого обнаружил Каффран.

— Ну, конечно, с тобой мы ещё даже не разобрались, — сказал он. — Давай, говори.

Растрёпанный молодой человек отказывался смотреть ему в глаза. Фейгор ударил его и повалил на пол. Он собирался ударить его снова, но Каффран схватил его за руку.

— Он дезертир. Это очевидно, не правда ли? Он убежал в лес и прятался здесь скорее всего потому, что заблудился, а старушка кормила его.

— Зачем?

— Гак, Фейгор, — не выдержала Мюрил, — как можно быть таким тупым? Она, должно быть, думает, что это её сын, который, спустя столько лет, наконец вернулся домой.

— Это похоже на правду? — спросил Фейгор у юноши, который как раз поднимался на ноги.

— Не трогайте её. Пожалуйста, — прошептал он.

— И не вздумай больше бить его у неё на глазах, — посоветовал Каффран. — Если она и правда думает, что он её сын, ты рискуешь в какой-то момент обнаружить нож для хлеба, воткнутым в спину.

— Как тебя зовут? — спросила Мюрил у молодого человека.

— Рядовой первого класса Руфо Петерик, Шестнадцатый Брюнсгаттский.

— Как давно ты… сбежал? — осторожно спросил Каффран.

— Шесть месяцев назад, — ответил Петерик.

— И с тех пор ты здесь?

— Пару месяцев скитался, а потом здесь.

— Ты вырубил мой вокс-передатчик? — спросил Рерваль с другого конца кухни. Это был грубый, но закономерный вопрос. Отчаявшийся дерзертир вполне мог сотворить что-то такое.

— Нет, сэр, — сразу ответил Петерик. — Я этого не делал.

— У нас нет на это времени, — сказал Фейгор. — Запри его, привяжи к стулу или что-нибудь в этом роде.

Смысла возражать не было. Никто из них не стал бы ручаться за то, что будет делать юноша, пусть Каффран и подозревал, что им не о чем беспокоиться. Он всё-таки привязал парнишку к стулу.

— Пит, Ларкс… осмотрите округу, — сказал Фейгор. Теперь он был более сдержан. Приняв решение остаться, он стремился восстановить свой авторитет.

И Ларкин, и Гутес посмотрели на Каффрана и покинули кухню только тогда, когда он кивнул.

Огнедышащие, словно гигантские существа из старых мифов, монстры разлеглись перед ними.

Когда монстры взревели, земля содрогнулась, и воздух под давлением ударной волны стал горячим и едким. Вспышки света были необъятными, а от их яркости резало глаза, будто в ночи зажигались и гасли спустившиеся на землю звёзды. От рокота дребезжали зубы, кости и сама ваша суть.

Битва в коридоре для подвоза боеприпасов отняла семь минут, и окончилась в пользу Призраков. В противостоянии с батальоном шадикцев, который немного превосходил числом группу Гаунта, потери составили пять человек: четыре Призрака и один солдат из Банда Сезари, сопровождавший Голке. Превосходство в вооружении и, по мнению Гаунта, намного большее превосходство в боевых навыках обеспечили уничтожение порядка тридцати солдат неприятеля. Предвидя поражение, остальные отступили.

Несомненно, шадикские командиры теперь знали, что они имеют дело с диверсантами. Несмотря на то, что коридор явно указывал на расположение осадных орудий, Гаунт и Мколл повели команду восточнее, по грязному бездорожью пустошей.

Район был тёмным и холодным, вокруг во множестве встречались старые проволочные ограждения и кучи обломков.

Сорняки и колючие кусты заполонили свалки, образуя настоящие заросли вокруг расколотого рокрита старых ДОТов и между осями ржавых грузовиков. Это было старое поле битвы, покинутое много лет назад, по которому война прошла и оставила далеко позади. Теперь оно было просто мертвой зоной в тылу Республики.

Призраки бесшумно продвигались по тёмной местности, направляясь на север, навстречу титаническим выстрелам орудий. Они держали коридор доставки боеприпасов в поле зрения слева от себя и шли параллельно его курсу.

Должно быть, на их поиски уже отправлены войска. Гаунт был в этом уверен. Даже несмотря на необходимость отбить масштабное наступление, стянувшее к фронту всю живую силу шадикцев, вражеские командиры не оставили бы возможную диверсию в районе базирования их супер-пушек без внимания.

Трижды Призраки искали укрытия, когда разведчики предупреждали их о шадикских патрулях, шедших по коридору. Очередной внезапный бой на этом этапе Гаунту был совершенно не нужен. Лучше спрятаться, переждать и продолжить движение, когда опасность миновала.

Ночное небо было янтарным, из-за огромного кольца дыма, расходившегося от пушек. Иногда им удавалось заметить, как луна оранжевым полукругом выныривала из полос плотного выхлопа и скрывалась обратно.

Спустя почти три часа после выхода из туннеля, они подошли к гребню, с которого открывался вид на орудия.

Монстры.

Смотреть прямо на них было физически трудно. Последние сорок минут имперцы бродили по пустоши, которая казалась нереальной из-за могучих вспышек, озарявших чёрный горизонт. Они почти перестали обращать внимание на шум, свет и дрожь земли вокруг.

Другое дело – сами орудия. Сполохи огня лишали зрения, оставляя назойливые яркие пятна на обратной стороне век. Ударные волны походили на пощёчины. Казалось, что каждый могучий выстрел разрывает барабанные перепонки. Белтайн сообщил, что импульсы вырубили все вокс-устройства.

Лёжа на склоне у вершины хребта, Гаунт обдумывал свой следующий шаг. Остальная группа собралась у подножья. Он чувствовал нараставшее в душе разочарование. Они подошли так близко, вопреки всем ожиданиям, кроме его собственных, но теперь не могли преодолеть оставшуюся дистанцию.

Всё это напомнило Гаунту один из мифов, которые он читал в детстве, обучаясь в Схола Прогениум. Там говорилось о монстрах, которые были настолько ужасны, что одним лишь своим дыханием или взглядом ослепляли людей и обращали их в камень.

Он развернул свой информационный планшет и достал компас. На данный момент имелся хоть какой-то результат. Они выяснили точное местонахождение осадных орудий. Поскольку других вариантов не было, долг обязывал их доставить эту информацию в штаб. Причём, физически, потому что вокс накрылся.

Гаунт повернулся к Мколлу и сержантам, чтобы на языке жестов выходцев с Вергхаста сообщить им о намерении отступить и возвращаться. Но на полпути произошло кое-что действительно пугающее. Воцарилась тьма и тишина.

Конечно, то была не абсолютная тишина. Теперь стал слышен отдалённый шум яростного наступления. Полной темноты тоже не было: вокруг хватало фоновых огней.

Но пушки перестали стрелять.

Гаунт пополз обратно на вершину хребта. То, что он мог лишь смутно разглядеть раньше, теперь предстало перед ним. Монструозные орудия, установленные на огромные железнодорожные лафеты, направили в небо стволы размером с заводские трубы. Их было семь, как и утверждал Бонин. Дым застилал пространство вокруг них густой пеленой, словно туман, размывая формы и искажая резкий белый свет химических фонарей. Гаунт увидел суетящиеся вблизи орудий фигуры расчётов, крошечные на фоне гигантских пушек. Электрические лебёдки и плоскодонные загрузочные тележки, которые раньше подавали снаряды в автоматические зарядные механизмы, теперь были заняты удалением неиспользованных снарядов и запальных картриджей, освобождая казённики. Некоторые из уже загруженных тележек крепились к замасленному тягачу, который увлекал их прочь по коридору.

— Как думаете, почему они остановились? — прошептал Голке.

— Они стреляли целую ночь, — ответил Гаунт. — Полагаю, что наступил момент, когда стволы раскалились настолько, что необходимо дать им остыть. Бог-Император! Мы, конечно, нашли эти пушки, но что нам теперь с ними делать?

Голке пожал плечами. Даже в бездействии массивные орудия и их проклёпанные стальные приводы выглядели неуязвимыми.

Масло и конденсат капали с огромных опор амортизаторов и оседали блестящими каплями на натянутых тросах вращавшихся лебёдок. Одни только снаряды для этих пушек были выше человеческого роста.

Призраки, несомненно, доказали Голке свою храбрость, упорство и способности, но что они могли с лазерными винтовками или даже взрывчаткой против таких чудовищ?

— Я не думаю, что у нас есть хотя бы шанс нанести им какой-то вред, — сказал Мколл Гаунту, словно читая мысли Голке. — Думаю, я почти наверняка смог бы через фес кинуть полевую пушку или гаубицу, но что касается этих штуковин, я даже не знаю, с чего начать. А их тут целых семь штук.

— Как насчёт боезапаса? — предложил Домор.

Гаунт думал об этом. Никто из них не был подрывником. Навыки Домора, как сапёра, были хоть как-то применимы к стоящей задаче. Несмотря на то, что основным результатом его работы обычно был мощный взрыв, он не хотел впустую провозиться со снарядами или запалами для них.

Они понятия не имели, какие составы и принципы использовали шадикцы, какой был тип взрывчатки и топлива. Устроить большой взрыв они, конечно, могли, но тот вполне мог испепелить их самих, а орудия оставить невредимыми. Кроме того, как они видели, шадикцы куда-то увозили запасные боеприпасы.

Те явно знали о рисках.

— Я думаю, нам стоит остановиться на достигнутом, — сказал Гаунт. — Когда мы доставим координаты в штаб, задача будет считаться выполненной. Полагаю, этим нам и придётся довольствоваться.

— Если мы не можем вывести из строя сами орудия, — внезапно сказал Дорден, — почему бы нам не затруднить их использование?

— Вы о чём это, доктор?

— Их мобильность. Они слишком велики для нас. Так давайте используем их размер против них. Представьте, каково будет передвинуть одну из таких машин без рельсов?

Гаунт усмехнулся про себя. Очевидно, элегантно, просто. Республика построила внушительную систему ширококолейных путей вдоль всей линии фронта, подвела к ним линии обслуживания, снабдила подъездными путями и коридорами для боеприпасов, чтобы осадные орудия можно было перебрасывать с одной огневой позиции на другую.

В некоторых местах, вроде того, которое они сейчас наблюдали, двойная линия разделялась на несколько усиленных веток так, чтобы орудия могли располагаться бок о бок друг с другом. И как раз эта основная двойная линия была их единственным способом покинуть позицию.

— Что там у нас в плане взрывчатки? — спросил Гаунт у Мколла.

— Достаточно, чтобы разнести главную линию здесь и с другой стороны на участке приличной протяжённости.

— Они их отремонтируют, — сказал Голке.

— Разумеется, но сколько времени это займёт, сэр? — парировал Гаунт. — День? Два дня? Кроме того, направлять основной удар конкретно на эту позицию будет бессмысленно, если к тому времени, как случится авианалёт или танковый прорыв, орудия снова будут перемещены. На самом деле, я уверен, у нас нет выбора. Мы должны взорвать линию. А если мы вдобавок обрушим и коридор для подвоза боеприпасов, то помимо того, что им придётся оставаться на месте, они ещё и стрелять не смогут, пока всё не будет отремонтировано.

Голке кивнул. — Как нам это сделать? — спросил он.

Небо было усеяно звёздами. Они были розовыми и слегка продолговатыми. На горизонте вспыхивали и искрились снопы белых фейерверков, как во время салюта на победном параде. Воздух пульсировал со странным гудением, словно далёкий человеческий стон то возникал из ниоткуда, то снова стихал. Внезапно чёрная тень затмила звёзды. Она была так огромна, что закрывала всё небо. — Проснись, — произнёс чей-то голос.

Он повиновался, стараясь подняться. Странное небо с его ужасными, неправильными звёздами куда-то делось. Он чувствовал холодный воздух и слышал шум проливного дождя.

— Ларкс, — позвал Брагг, — пора просыпаться.

— Ещё-разок?

Ещё-разок Брагг улыбнулся широкой добродушной улыбкой. — Пора просыпаться, — сказал он.

Ларкин моргнул и быстро сел. От этого движения у него закружилась голова, и он ощутил, как накатывает тошнота. Затылок болел так, словно кто-то постоянно вгонял в него шип "девятьсот семьдесятой". На краю поля зрения заплясали чёрные кляксы и яркие пятна.

Он сидел на грязном матрасе в сырой спальне особняка. Снаружи лил дождь, время от времени били молнии. Было далеко за полдень.

Брагга больше не было.

— Увидимся позже, — сказал Ларкин.

Дым сочился из леса, как кровь из раны. Буря наконец утихла, когда основная её масса перевалила через Массив Коттмарк, но в воздухе до сих пор висела дымка, а небо по-прежнему было тёмным.

Звуки сражения продолжали слышаться сквозь сосновые чащи Монторка. Рык стрелкового оружия, пулемёты бронемашин, взрывы гранат.

Кольм Корбек спрыгнул с четырёхосного БТРа, на котором ехал, и окликнул впереди идущие отряды.

— У нас тут всё чисто? — крикнул он.

— Чисто! — гаркнул Варл в ответ.

— Давай-ка мне полный доклад! — крикнул Корбек.

— Сэр, — начал Джайхо, вставая со своего места в БТРе, — я хотел бы…

— Я знаю, сынок, — сказал Корбек. — Но мне кажется, тебе стоит пока остаться здесь.

— Я…

— Это приказ, парень.

Корбек продирался меж деревьев к дымящемуся остову старого одинокого дома. К «Особняку», как назвал его Джайхо.

Слева от него легкие танки и лязгающие "часовые" Крассианского Бронетанкового, петляя по лесу, прочёсывали долину и обеспечивали огневую поддержку штурмовым группам Первого, которые Корбек послал вперёд. В зарослях, за домом, завязалась довольно серьёзная перестрелка.

Комиссар Харк брёл ему навстречу. В руке он держал шлем.

— Рядовой Джайхо был прав, — сказал Харк, показывая Корбеку железную маску шлема. — Кровавый Пакт.

— Я ни на секунду не усомнился в его словах, — тихо сказал Корбек. — Вокс-сообщения были предельно чёткими.

Харк кивнул. — Совершенно верно, Корбек. Просто я рад, что мы собрались и прибыли вовремя.

— А вовремя ли? — устало спросил Корбек.

— Мы загнали силы Кровавого Пакта обратно в лес. Майор Виккерс из Крассианского Бронетанкового говорит, что они отступают, спускаясь в долину по направлению к перевалу. Похоже, крассианские танки настреляли немало вражеской техники и…

— Сегодня мы их одолели. Я знаю это, Харк. Я имел в виду… мы успели к своим?

Корбек замолчал, глядя на дымящиеся руины особняка.

— В данный момент Девятый взвод ведёт поиски. Мы…

— Собери арьергард и проводи их до места, — внезапно перебил его Корбек. — Я должен сам всё увидеть.

Неделю спустя, на мрачных улицах Гибсгатте вновь было дождливо.

Полковник-комиссар Ибрам Гаунт, всё ещё слегка хромавший после того, как пуля оцарапала его во время шестичасового прорыва с шадикского фронта, поднимался по лестнице. Сезария оказалась зданием с золотым куполом, которое возвышалось над горизонтом грязного северного города.

Часовые Банда Сезари у дверей проверили его документы, а затем поклонились, пропуская внутрь. Перья стратидов на их головных уборах коснулись пола.

Гаунт кивнул им с искренним уважением. Теперь он понимал, кем были Банда Сезари. Он был свидетелем того, как самоотверженно сражались воины из их числа.

Адъютант Альянса сопровождал Гаунта, пока они не прошли три галереи по великолепному коридору, украшенному картинами в золочёных рамах. Адъютант постучал в искусно расписанные двери и представил его.

— Полковник-комиссар Гаунт, сэр.

Гаунт вошёл и отдал честь, двери за его спиной закрылись.

Верховный главнокомандующий Линтор-Сьюк встал и вышел из-за стола, чтобы поприветствовать гостя. — Рад Вас видеть, Гаунт.

— Сэр.

Линтор-Сьюк был худым, лысым мужчиной с выщипанными усиками и ясными глазами. — Как Вы, сэр? — спросил он.

— Справляюсь.

— Нога вас беспокоит?

— Не очень, благодарю за беспокойство.

— Дорога с фронта назад выдалась трудной, не так ли?

— Верно, сэр. В общей сложности нам потребовалось полтора дня – мы выжидали и перемещались, лишь когда путь был свободен.

— Ваше искусство скрытности… В штабе только и разговоров, что об этом! Но вы столкнулись с трудностями?

— Да, сэр. Дважды. И в последний раз, когда всё уже было почти готово. Тогда я потерял нескольких хороших солдат.

— Страшная утрата, Гаунт. Выпьете?

— Немного амасека, сэр.

Линтор-Сьюк наполнил два бесценных хрустальных бокала. Один из них он протянул Гаунту. — За Ваши усилия, сэр, — произнёс тост верховный главнокомандующий.

— И за моих погибших, — добавил Гаунт.

— Именно так.

Они выпили.

Линтор-Сьюк проводил его к тактическому столу, на котором была представлена вся картина боевых действий на Айэкс Кардинал.

— Многие высказывали сомнения в отношении Вас, Гаунт. Вас и, в целом, имперских войск. Конечно, мы были благодарны за ваше вмешательство. Но всё же… я никогда не упомяну Ваше имя в разговоре с Редьяком Анкре.

— Если я больше никогда его не увижу, сэр, это меня не слишком опечалит.

Линтор-Сьюк усмехнулся. — Мы покончили с пушками. С теми осадными орудиями. Уверен, Вы уже в курсе. Они застряли там, где вы отрезали их от путей сообщения. Налёт Мародёров уничтожил их следующей же ночью. Кстати, об этих Мародёрах… Прекрасные судна. Я был бы очень признателен, если несколько таких машин останется в составе военно-воздушных сил Альянса.

— Я уверен, что генерал Ван Войц это одобрит. На самом деле, я ожидал увидеть его здесь сегодня.

Линтор-Сьюк улыбнулся. — Он отбыл на юг. Во Фрергартен. Как Вам известно, мы организовали наступление через Монторк. И здесь я должен вновь Вас поблагодарить. Ваши разведывательные подразделения, принявшие первый удар и при этом сумевшие передать сигнал тревоги, вовремя предупредили нас о присутствии элиты архиврага на земле Айэксегари. Мои планы, конечно, изменились. Радикально. Но я прорабатываю новую инициативу, и пока мне кажется, что мы переломили ситуацию. Война закончится ещё до празднования Восшествия.[23]

Гаунт допил налитый амасек. — Надеюсь, сэр, — заметил он. — Потому что иначе эта война будет длиться вечно.

Линтор-Сьюк мрачно опустил взгляд в свой бокал. — Это займет столько времени, сколько потребуется, — сказал он.

Гаунт кивнул. Он просматривал боевые сводки всю неделю. Они уничтожили супер-орудия и предотвратили вторжение через Монторк, но даже в сумме оба эти события казались ничтожными по сравнению с потерей Сарво. В Мейсек Бокс образовалась брешь. Нижняя часть долины Нэйма подверглась набегам. Остлундский Щит был пробит по двум направлениям. Каждой победе соответствовало поражение. Каждый отвоёванный метр стоил смертей. Война просто снова перешла в наземную фазу и продолжила, словно печь, пожирать людей как сухие поленья.

— Полагаю, Вы задействуете мои подразделения на новых локациях?

— На самом деле, нет. — Верховный главнокомандующий вручил Гаунту информационный планшет. — Новые распоряжения. От Магистра Войны, переданы астропатами. Ваш полк получает новое задание. Челноки уже прибыли в нашу систему, чтобы забрать вас.

Гаунт взглянул на планшет.

Он испытывал нечто сродни шоку. Его никогда не отзывали из зоны боевых действий до окончания самих боевых действий. По его мнению, оставался по меньшей мере целый год кровопролитных боёв, прежде чем Империум сможет объявить о победе на Айэкс Кардинал. Но Макарот отзывал Танитский Первый. Всё равно, что бросить дело на полпути. Согласно данным с планшета, подразделения Второй Армии Крестового похода готовились сменить их, чтобы завершить работу.

Когда он увидел, куда именно переводят Призраков, его сердце замерло.

— Император защитит Вас, куда бы Вы ни направлялись, — сказал Линтор-Сьюк.

— Спасибо, сэр.

— Напоследок сегодня я хотел бы попросить Вас принять от меня это.

Он полез в стол и достал оттуда тонкий продолговатый футляр, покрытый синим атласом с золотым тиснением.

Линтор-Сьюк открыл его.

Золотая Аквила, прикреплённая к белой шёлковой ленте, покоилась на мягкой подкладке.

— Это знак признательности за Вашу преданную службу Айэкс Кардинал. Орден Орла. Величайшая честь, которую только может оказать Верховный Сезар.

Гаунт уже видел такой однажды – с гордость украшавший шинель Йако Фепа Голке. Полковник-комиссар очень хотел взять медаль и затолкать её в глотку Линтор-Сьюку, чтобы тот подавился. Или хотя бы отказаться от неё. Но он знал, какие проблемы это может повлечь.

Он позволил верховному главнокомандующему приколоть медаль и отсалютовал. Никогда больше Гаунт не носил её на мундире.